Юлия Черепнова

Несмотря на то что высказанная кассационным судом правовая позиция не нова, полагаю, что ее освещение и комментирование будет не лишним, чтобы понять, как работает механизм взыскания убытков, а также как убытки соотносятся с субсидиарной ответственностью и имеющимися на момент рассмотрения заявления судебными актами, принятыми по результатам конкурсного оспаривания. Так, переоценивать обстоятельства заключения сделок, которые уже признаны недействительными по п. 2 ст. 61.2 Закона о банкротстве, недопустимо, надлежит лишь проверить объем произведенного исполнения в конкурсную массу. Что касается параллельных споров, один из которых рассматривается по ст. 15 ГК РФ, а другой – по ст. 61.11 Закона о банкротстве, решение может быть найдено в совместном рассмотрении. Здесь это наиболее целесообразно, поскольку состав ответчиков в обоих заявлениях одинаковый.

Учитывая существующее тарифное регулирование и социальную направленность деятельности, должник не мог формировать прибыль, сопоставимую с коммерческими организациями, и влиять на объем выручки. Вероятно, будущее судебной практики по данной категории споров находится в сфере формирования специфических критериев, зависящих от видов экономической деятельности должника.

Развивая положение Пленума о доказывании фактического директора, кассационный суд в данном деле обратил внимание на систематичность воспроизведения бизнес-модели, синхронность между созданием «зеркального» общества и объективным банкротством должника. Как указано в п. 21 Обзора ВС РФ № 2 от 2018 г., синхронность действий двух субъектов в отсутствие к тому объективных экономических причин указывает на подконтрольность одного лица другому. В ситуации, когда ответчик не привел убедительных доказательств, что действия субъектов в обороте экономически и логически обоснованы и типичны, признается, что действия лиц не могли иметь место ни при каких иных обстоятельствах, кроме как при наличии подчиненности одного другому.

При этом сама по себе ситуация клонирования бизнеса не предрешает вопрос об ответственности. Что касается стороны защиты, то ответчик, во-первых, должен понимать, что основное бремя доказывания – на нем. Во-вторых, следует показать суду реалистичную картину действий и самое главное – разложить причину и следствие, порвать связь между банкротством должника и деятельностью новой компании. Вряд ли вышеуказанное окажется простым совпадением, но обратное ответчик должен доказать.

Арбитражная практика последних лет показывает, как подозрительное поведение КДЛ, использование различных противоправных схем, договорных конструкций и историй про сгоревшие в офисе документы отразилось на судах: суд прекрасно понимает, где и когда КДЛ лукавит. Суд интересуют «бизнесовые» и приближенные к реальности объяснения. И когда он не получает ответов от КДЛ или ответчик стремится своими рассуждениями о принципе добросовестности увести суд в высокие материи права, суд не откладывает заседание, а делает выводы.

В настоящем деле вывод суда о том, что 192 млн руб. относительно 28 млрд руб. — это несущественно и поэтому не создает презумпцию КДЛ, представляется очевидным. Тем не менее при решении вопроса о наличии или отсутствии статуса КДЛ опираться на сухие цифры не стоит, необходимо смотреть шире и принимать во внимание дополнительные обстоятельства, например, принципиальную возможность совершения сделки или ряда сделок в отсутствии влияния на должника со стороны ответчика, т.е. могли ли быть доступны условия сделки для независимых участников оборота, взаимоотношения сторон до и после сделки, влияние сделки на каждую из сторон.

Данное дело демонстрирует порядок применения последствий недействительности к сделке, по которой должник получал компенсационное финансирование. Существенный признак компенсационного финансирования состоит в том, что требование о его возврате удовлетворяется после всех внешних кредиторов. Поэтому решение апелляции о вычете суммы компенсационного финансирования из суммы, подлежащей возврату, привело к нарушению баланса интересов независимых кредиторов и контролирующих лиц. В связи с этим решение судов первой инстанции и кассации о применении именно односторонней реституции представляется последовательным, поскольку, в первую очередь, направлено на защиту интересов независимого кредитора.

На этот раз коллегия рассмотрит эту проблему в контексте дела об ответственности контролирующих лиц за «брошенный бизнес». Справедливо, что Верховный Суд РФ уже в определении о передаче кропотливо перечисляет представленные кассатором доказательства и предпринимаемые им действия по истребованию доказательств. Это подчеркивает очевидную информационную асимметрию и неравенство доказательственных возможностей сторон данного дела. Передача данного дела на рассмотрение в коллегию подтверждает, что сложности с распределением бремени доказывания в спорах о субсидиарной ответственности еще актуальны. Ранее на это обращали внимание КС РФ в постановлении от 7 февраля 2023 г. № 6-П, СКЭС ВС РФ в определении от 4 октября 2023 г. № 305-ЭС23-11842 по делу № А40-143778/2022. Необходимость выравнивания возможностей по доказыванию привела к формированию ряда опровержимых презумпций, чтобы упростить для истцов процесс доказывания. Презумпции закреплены в законе в его изначальной редакции, действующей с 2017 г. Однако, как показывает практика, поиск того самого момента, когда бремя доказывания должно быть отдано противоположной стороне, все еще затруднителен.