Ирина, в этом году вы учредили новую Коллегию адвокатов «Ирина Шоч и партнеры». Решение уйти из крупной, устоявшейся коллегии в «свободное плавание» – это амбиция, необходимость или желание сменить парадигму работы?
Спасибо за интересный вопрос. Скорее, это итог накопившегося опыта. Как вы понимаете, опытный юрист – это не тот, кто прочел закон, и сказал, что можно, а что нельзя. К этому заключению большинство людей может прийти самостоятельно. Опытный юрист –это тот, кто, прочитав закон и увидев в нем белые пятна или несоответствия, может сказать, где возможности, а где риски.
Я с безграничной теплотой отношусь к прежнему месту работы, мы с радостью поддерживаем отношения с бывшими коллегами. Но есть тот опыт, который в прежнем формате сложно было реализовать, поскольку он был неактуален. Поэтому и возникла идея учреждения своей коллегии, которую мы учредили с адвокатом Максимом Дыченковым, являющимся не только партнером, но и уже проверенным и надежным другом.
Рынок юридического консалтинга сейчас тяготеет к укрупнению. Вы же пошли против тренда, сделав ставку на бутик с вашим именем на вывеске. В чем для клиента принципиальная разница между работой с вашей прошлой коллегией и нынешним форматом?
Дело в том, что задачи прежнего места работы были узко специализированы и строго регламентированы заказчиком, что исключало в полной мере реализацию потенциала как моего, так и моих коллег. Я могу вспомнить только два крупных кейса, состоящих как из арбитражных производств, так и из банкротных процедур с уголовным судопроизводством, в которых на основании наших мотивированных заключений были сделаны условные исключения под нашу ответственность и были достигнуты ощутимые для всех результаты.
Сейчас наши клиенты приходят к нам с полным доверием и открыты к обсуждению различных вариантов стратегии. Это касается как цивилистики, так и уголовного производства. Иногда масштаб ситуации таков, что приходится привлекать всех адвокатов коллегии. Особенно это касается уголовного производства, где порой одновременно нужно «высадить десант» адвокатов по всем адресам, где проводится обыск, и обеспечить защитой всех допрашиваемых лиц.
Более того, данный опыт позволяет в полной мере реализовать все мероприятия, направленные на заключение и исполнение подзащитными досудебного соглашения. Подобный опыт был, в том числе, по делам, связанным с Минобороны.
Но раскрывать имена наших подзащитных без их согласия не позволяет адвокатская тайна и Кодекс профессиональной этики адвоката, тем более что многие из них медийно известны.
Создание именной Коллегии – это всегда репутационный риск: теперь любой результат команды ассоциируется лично с вами. Как вы перестроили процессы контроля качества и управления рисками в новой структуре?
Во-первых, перестраивать не пришлось, и я всегда в любом случае отвечаю и отвечала за качество работы своей команды.
Во-вторых, что касается имени, оно употреблено в названии, поскольку многие теперь уже клиенты не помнили название юридического образования и искали лично меня. Также в нашем случае клиенты понимают, что своим именем, не прячась за диковинные и экзотические названия, я лично погружаюсь в каждый кейс, сопровождаемый мной или моими коллегами.
На сайте коллегии указано, что вы не только юрист, но и топ-менеджер с опытом управления финансовыми компаниями. Помогает ли вам этот «бизнесовый» бэкграунд строить собственную юридическую фирму как эффективный бизнес-актив?
В соответствии с законодательством адвокатура не является коммерческой деятельностью, но эффективное управление юрлицом позволяет обеспечить сотрудников достойными условиями жизни. Однако опыт, о котором вы говорите, позволяет глубже понимать те риски, с которыми обращается доверитель, и шире смотреть на вариативность выходов из возникающей ситуации.
Ваша специализация тесно связана с банкротством финансовых организаций, а это неизбежно означает работу с АСВ. В кулуарах многие юристы называют такую работу «хождением по минному полю». Почему вы сознательно выбираете этот сложный фронт?
Безусловно, опыт, полученный на прежнем месте работы, неоценим, но сейчас, как вы заметили, наша работа в основном не связана с кейсами АСВ, аккредитацией при нем, и мы сопровождаем только те процедуры, которые имеются в номинации инвесторов и открыты для всех. В рамках процедур банкротств сейчас мы работаем не только в интересах кредитора, но часто и должника. Успешно представляем интересы, в том числе, КДЛ различных организаций, иногда финансовых, если отсутствует конфликт интересов. Что касается «хождения по минному полю», давайте ответим себе на вопрос, кто заложил эти «мины». Большинство «схем», которые распутываются в рамках банкротства, в данном случае – финансовой организации, по нашему мнению, были структурированы другими юристами и финансистами при жизни компании-банкрота в своих интересах и интересах КДЛ. И поскольку речь идет о выводе колоссального количества активов, у них, безусловно, есть финансовые возможности защищаться и нападать как в правовом, так и в неправовом поле.
Работа на стороне АСВ часто воспринимается рынком неоднозначно: оппоненты, как правило, медийные и влиятельные бенефициары банков, а общественное мнение часто на стороне «пострадавших». Как вы справляетесь с информационным давлением и негативным фоном, который неизбежно сопровождает такие кейсы?
Давайте начнем с основ. Привлечение юридического сопровождения любым конкурсным управляющим не только не запрещено, но и напрямую предусмотрено законодательством, поскольку направлено на возврат денежных средств и активов в конкурсную массу для дальнейшего погашения задолженности перед кредиторами. Таких лиц сильно больше, чем медийных и влиятельных бенефициаров банков, как вы их назвали. Но защита кредиторов не зависит от медийности и влиятельности виновного лица.
Информационное давление и сопровождающий его негативный фон свидетельствуют лишь о правильности и качестве нашей работы и выбранной оппонентом недобросовестной стратегии защиты. С подобными проявлениями мы научились справляться стоически и достойно. Умные люди все понимают или разберутся, мнение критиканов нас не интересует. Тем более, что способы давления, к сожалению, часто бывают не только информационными. Впрочем, об этом не говорят. В целом, если описывать профессиональный путь меня и моих коллег в рамках имеющихся обстоятельств, то вполне вышла бы книга под названием «Как закалялась сталь».
Если выделить один кейс, который стал для вас профессиональным маркером сложности и масштаба, – возможно, дело Мотылёва – что делало этот эпизод настолько показательным с точки зрения юридической стратегии, управления рисками, работы с большим количеством вовлеченных сторон, международных юрисдикций и нестандартных подходов?
По нестандартности подходов скорее выделила бы кейс Д.Г. Рубинова, чем А.Л. Мотылёва (последнего бы выделила как умнейшего и достойнейшего процессуального оппонента, можно назвать его Мориарти в банковской сфере, и я ему благодарна за полученный опыт). Что касается Рубинова, то много говорить не хочу, поскольку о событиях, связанных с его кейсом, неоднократно писали федеральные СМИ, в том числе о данных процессах писал и ваш канал.
Существует мнение, что работа с госкорпорациями и агентствами загоняет юристов в жесткие бюрократические рамки, убивая творческий подход к праву. Согласны ли вы с этим, или в делах о субсидиарной ответственности банкиров еще осталось место для юридического креатива?
С одной стороны, это выглядит действительно так, но, с другой стороны, если не предлагать нестандартных решений и не реализовывать их, то они не будут рассмотрены. О чем я рассказывала выше.
Дела о банкротстве банков – это игра вдолгую, где оппоненты используют любые методы, включая жалобы на управляющих и юристов. Были ли моменты, когда вы думали: «Этот кейс того не стоит». Что заставляет вас идти до конца?
Ваш вопрос даже вызвал улыбку. Как говорил Майк Тайсон: «Если ты сдашься – легче не будет».
Какую главную тенденцию в банкротстве 2024–2025 гг. вы считаете наиболее опасной для бизнеса и как ваша коллегия готовится с ней работать?
Правоприменительная практика в 2024-2025 гг. заточена на защиту публичных интересов, что выражается в приоритете защиты интересов налогового органа через установление арестного залога; трудности в снятии уголовных арестов в рамках дела о банкротстве.
Субсидиарная ответственность продолжает бить рекорды. На ваш взгляд, маятник качнулся слишком далеко в сторону прокредиторского подхода, или мы все еще находимся в стадии «очищения рынка» от недобросовестных бенефициаров?
Скорее всего, второе, поскольку в практике превалирует презумпция вины субсидиарного ответчика. Большинство ответчиков, в том числе номинальных директоров и учредителей, не занимают активной позиции по доказыванию отсутствия вины в причинении вреда кредиторам, непередачи документации и неподачи заявления на банкротство.
Однако в последнем обзоре судебной практики по делам о банкротстве граждан допустили возможность освобождения в рамках личного дела о банкротстве субсидиарного ответчика обязательств по субсидиарной ответственности при условии добросовестного поведения в личном банкротстве и отсутствия умысла или грубой неосторожности в доведении должника-юридического лица до банкротства.
Вы специализируетесь не только на банкротстве, но и на разрешении корпоративных конфликтов и M&A. Видите ли вы сейчас тренд на использование банкротных инструментов как оружия в корпоративных войнах, а не как способа санации?
Такие методы использовались давно, поэтому не решусь назвать это трендом, но в текущих условиях мы уже видим несколько знаковых случаев завершения подобных войн возбуждением уголовных дел и арестами инициаторов фиктивных и намеренных банкротств.
У вас два образования: юридическое (МГУ) и финансовое (РАНХиГС). В современных банкротных войнах, где важнее найти активы, чем просто выиграть суд, кто побеждает: блестящий процессуалист или грамотный аудитор?
Спасибо вам большое за столь высокую оценку. Полагаю, что оба этих качества позволяют возникнуть третьему и основному – стратегу. Именно верная стратегия позволяет поставить правильные задачи высокопрофессиональным тактикам и достигнуть обозначенной цели.
Какую бизнес-модель вы закладываете в основу развития коллегии на ближайшую пятилетку? Планируете ли вы агрессивное масштабирование и захват доли рынка, или ваша цель – сохранить формат юридического бутика со сложной экспертизой и «ручной» работой?
Если говорить именно о пятилетке, то мы ориентируемся на некоторое расширение, но сохранение эксклюзивности и индивидуального подхода к клиентам.
