В прошлом году статистика ЦБ была такая: общее количество заемщиков-физлиц — более 50 млн человек, а более 12 млн из них имеет задолженность по трем и более кредитам. Как изменились показатели? Отслеживаете ли вы количественные показатели?
Да, слежу. В нашей работе важно понимать, что происходит за пределами конкретных дел.
По данным Банка России за второе полугодие 2025 года, на начало 2026 года число заемщиков банков и МФО составило 48,5 млн человек. Из них 11,3 млн имели три кредита и более. Показатели снизились, но на людей с тремя и более кредитами по-прежнему приходилось 47% всей задолженности. Поэтому говорить, что проблема закредитованности решена, было бы преждевременно.
При этом несколько кредитов сами по себе еще не означают, что человеку нужно банкротство. Важнее, сколько он зарабатывает, сколько должен платить каждый месяц и что остается на жизнь. Один человек справляется с тремя обязательствами, другой уже не может обслуживать единственный кредит. Для выбора решения общей статистики недостаточно — нужно разбираться в конкретной ситуации.
«Раздолжнителей» называют главной болевой точкой отрасли банкротства физлиц. Вы как относитесь к этому термину?
Мне не нравится, когда этим словом начинают обозначать всех, кто профессионально работает с банкротством граждан. Оно уже звучит как обвинение, хотя под ним могут подразумеваться совершенно разные участники рынка.
Есть компании, которые обещают списать любые долги, замалчивают риски и продают человеку то, что ему не подходит. Такие практики нужно называть прямо и пресекать. Но есть и специалисты, которые добросовестно выполняют сложную юридическую работу. Объединять их одним ярлыком несправедливо.
Я смотрю на эту проблему со стороны сопровождения работы арбитражных управляющих. Обещания, которые человек услышал при заключении договора, потом встречаются с реальной процедурой. И если ему обещали сохранить любое имущество, закончить дело в гарантированный срок или списать абсолютно все обязательства, объяснять действительные правила приходится уже в ходе банкротства.
Поэтому мне важнее обсуждать конкретные действия и ответственность за них. Замена слова «раздолжнитель» на «долговой консультант» сама по себе качество работы не изменит.
Что такое меморандум о долговом консультировании физических лиц? Каковы были предпосылки его создания? Расскажите историю этого документа и его участников.
Меморандум — это добровольный документ о правилах работы с человеком, у которого возникли проблемы с долгами. Он не заменяет закон.
Его участники договариваются, каких подходов придерживаться при консультировании и сопровождении граждан.
Предпосылка понятна: последствия плохой консультации здесь слишком серьезны. Человек может заплатить за неподходящую услугу, потерять время, увеличить задолженность или совершить действия, которые осложнят его положение.
Обсуждение шло на площадке Ассоциации банков России. В нем участвовали представители регулятора, кредиторов, юридического сообщества, арбитражных управляющих и профессиональных объединений. Со стороны АРИБ в рабочую группу вошел Денис Яуров. Мы также участвовали в обсуждении предлагаемых положений. В августе 2026 года документ был утвержден.
Для меня ценность этой работы в том, что за одним столом оказались участники с разными интересами. Кредитору важно вернуть деньги, консультанту — оказывать услуги и зарабатывать, гражданину — выйти из долговой проблемы. Правила должны учитывать эту разницу, иначе они окажутся удобными только для одной стороны.
Вы участвовали в обсуждении меморандума со стороны профессионального сообщества. Что вас больше всего удивило в реакции рынка после его появления?
Меня удивило, насколько быстро разговор сосредоточился на предоплате и отдельных ограничениях. Как руководитель, я понимаю такую реакцию: бизнес сразу считает, как новые условия повлияют на деньги и организацию работы.
Но за этим почти потерялся вопрос о самой консультации. Человек приходит с долгами. Мы действительно выясняем, какое решение ему подходит, или сразу обсуждаем условия договора на банкротство?
Мне кажется, это гораздо сложнее, чем исправить рекламу или платежный график. Здесь придется смотреть, чему обучены сотрудники, за что получают премию менеджеры и кто проверяет обоснованность рекомендации. Если вся система поощряет только заключение договора, одних правильных слов на консультации недостаточно.
То есть вы считаете, что значительная часть рынка сегодня продает банкротство людям, которым оно не нужно?
Нет, такого вывода я не делаю. У меня нет данных, которые позволяли бы оценить эту долю, и я бы не стала обвинять рынок на основании впечатлений.
Я говорю о риске. Если компания оказывает только услуги по банкротству, ей коммерчески сложно сказать человеку: «В вашем случае лучше другой путь». Это не доказывает недобросовестность компании, но создает конфликт между профессиональной рекомендацией и интересом продажи.
И здесь тоже нельзя упрощать. Стабильный доход или наличие имущества еще не означают, что банкротство человеку не нужно. Нужно считать, какие обязательства он реально способен исполнить и на каких условиях.
Меня интересует, как компания принимает такое решение. Может ли она объяснить, почему рекомендует банкротство, какие альтернативы рассмотрела и почему они не подходят?
В корпоративном банкротстве законодатель усиливает реабилитационную составляющую, появляется реструктуризация долгов юридических лиц. Для граждан обсуждается КУЗ. Мы наблюдаем общий переход от модели «обанкротить и ликвидировать» к модели «сначала попытаться восстановить платежеспособность»?
Думаю, движение в эту сторону есть. Но я бы пока не говорила, что переход уже состоялся.
Принятый закон предусматривает новую процедуру реструктуризации долгов юридических лиц. КУЗ для граждан пока обсуждается в рамках законопроекта, принятого в первом чтении. При этом судебная реструктуризация долгов граждан существует уже сейчас.
На мой взгляд, правильно раньше задавать вопрос: можно ли восстановить платежеспособность? Но ответ должен опираться на расчеты. Если новый график позволяет человеку платить и нормально жить, его стоит рассматривать. Если платежи остаются непосильными, увеличение срока лишь откладывает ту же проблему.
Я поддерживаю развитие реабилитационных механизмов. При этом не хочу, чтобы под лозунгом реабилитации человека годами удерживали в обязательствах, которые он объективно не способен исполнить.
Но разве сама юридическая компания должна решать, что для человека лучше? Не получается ли новый патернализм — раньше ему продавали банкротство, теперь будут продавать реструктуризацию?
Такой риск есть. Особенно если компания просто меняет вывеску и начинает столь же настойчиво продавать новый продукт.
Консультант должен дать профессиональную рекомендацию и объяснить ее. Например: вот ваш доход, обязательные расходы и платежи; вот что изменится при реструктуризации; вот риски банкротства. После этого человек может принимать решение, понимая последствия.
Но фраза «клиент сам выбрал» тоже не освобождает специалиста от ответственности за качество консультации. Если человеку показали только удобные для продажи стороны услуги и промолчали об остальных, полноценного выбора у него не было.
Поэтому я бы проверяла не количество предложенных вариантов, а то, насколько честно и понятно они объяснены.
Тогда давайте жестче. Почему вообще банкротство стало настолько удобным продуктом для юридического бизнеса?
Потому что его легко объяснить человеку, который устал от долгов. Обещание освобождения от обязательств понятно и очень привлекательно.
Кроме того, вокруг процедуры можно выстроить повторяемые процессы: привлечение клиентов, сбор документов, подготовку заявления, сопровождение дела. Это позволяет компании расти.
В самой организации такого бизнеса я проблемы не вижу. Качественная работа тоже требует системы. Меня беспокоит момент, когда ради удобства продаж начинают упрощать содержание услуги.
За словами «спишем долги» стоят судебная процедура, проверка обстоятельств, возможная реализация имущества и обязанности самого должника. Я работаю со стороной сопровождения деятельности АУ и понимаю, сколько работы остается за пределами рекламного обещания. Клиенту нужно объяснять это до заключения договора.
Меморандум прямо называет обращение к кредитору обязательным этапом любой долговой консультации. Но не рискуем ли мы со временем превратить это из механизма защиты должника в дополнительное «заградительное право» кредитора? Например, сможет ли кредитор в будущем возражать против освобождения гражданина от обязательств, ссылаясь на то, что тот недостаточно пытался договориться до банкротства?
Риск появления дополнительного барьера я вижу. Но действующее право и возможные будущие изменения нужно разделять.
Сегодня отсутствие обращения к кредитору по правилам добровольного меморандума само по себе не является отдельным основанием для отказа в освобождении от обязательств. Кредитор может заявлять возражения, но суд должен оценивать их по закону. При этом сам меморандум не разрешает консультанту взаимодействовать с кредитором вопреки воле должника.
Если подобный этап когда-либо закрепят законодательно, нужно будет определить, что именно считается достаточной попыткой договориться и когда она заканчивается. Должник не должен зависеть от того, ответил ли банк на его заявление.
И особенно важно учитывать случаи, когда у гражданина уже возникла предусмотренная законом обязанность обратиться с заявлением о банкротстве. Новый порядок не должен ставить человека перед противоречащими друг другу требованиями.
Одним из самых обсуждаемых положений меморандума стало ограничение аванса или предоплаты 30% стоимости услуг. Это действительно вопрос защиты гражданина от оплаты неоказанной услуги или проблема глубже?
Для начала уточню: речь идет о рекомендации меморандума относительно предоплаты до начала оказания услуг, а не об общем установленном законом лимите для всех компаний.
Сама проблема, конечно, шире процента. Человек должен понимать, за какую работу он платит и что уже сделано на момент очередного платежа.
При этом юридическая работа начинается задолго до завершения банкротства. Анализ документов, проверка сделок, подготовка заявления — это тоже оказанные услуги. Нельзя оценивать всю работу только по тому, вынесено ли итоговое определение суда.
Мне близка понятная этапная оплата. Но этапы должны отражать реальную работу. Если почти всю цену формально отнести к «первичной консультации», защита клиента останется только на бумаге.
И отдельно я поддерживаю рекомендацию не содействовать получению нового кредита ради оплаты услуг консультанта. Увеличивать долговую нагрузку человека, который пришел за помощью с долгами, — крайне сомнительное начало такой помощи.
Получается, некоторые привычные бизнес-модели компаний по банкротству физических лиц придется менять?
Да, если компания намерена применять эти принципы всерьез.
Например, придется пересматривать мотивацию продаж. Сложно требовать от менеджера объективной консультации, если его доход зависит исключительно от числа договоров на банкротство.
Потребуется и другая подготовка специалистов. Рассказать о существовании реструктуризации недостаточно — нужно уметь оценить, выполнимы ли ее условия в конкретной ситуации.
Но я не считаю, что каждая компания обязана самостоятельно оказывать все возможные услуги. Можно специализироваться на банкротстве и добросовестно направлять человека к другому специалисту, если его задача выходит за пределы вашей компетенции. Специализация вполне совместима с честной консультацией.
Но тогда возникает неудобный вопрос. Если после диагностики компания понимает, что клиенту банкротство сейчас не нужно, она должна отказаться от потенциально гораздо более дорогой услуги. Насколько коммерческий рынок вообще готов к такой клиентоцентричности?
В конкретной ситуации компании действительно придется отказаться от дохода, если услуга человеку не подходит. Я бы не пыталась представить это как решение, при котором бизнес всегда остается в выигрыше.
Можно развивать другие услуги, работать через партнеров, брать обоснованную плату за полноценный анализ. Но далеко не каждому клиенту после отказа от банкротства нужно что-то еще продавать.
Более того, расширение списка услуг само по себе не устраняет проблему. Вместо ненужного банкротства можно начать навязывать ненужную реструктуризацию или бесконечные переговоры.
Поэтому готовность рынка я бы оценивала по конкретному признаку: способен ли консультант дать рекомендацию, которая сегодня не принесет компании договор? Для меня это часть профессиональной работы, даже когда коммерчески такое решение неприятно.
Меморандум требует сначала обращаться к кредитору. Банкам удалось вставить в правила рынка собственный интерес?
У банков есть собственный интерес, и было бы странно это отрицать. Они заинтересованы в возврате задолженности.
Но возможность договориться может быть полезна и самому заемщику. Если изменение условий действительно помогает ему справиться с платежами и сохранить имущество, такой вариант стоит проверить.
Мои вопросы начинаются там, где от должника требуют взаимодействия, а качество ответа кредитора остается за скобками. Отправить заявление и получить предложение, которое ничего не меняет в платежеспособности человека, — еще не значит решить проблему.
Поэтому я бы смотрела, что гражданин получает в результате этого этапа и сколько времени на него тратит.
То есть?
Если мы предлагаем человеку сначала обратиться в банк, у него должна быть понятная возможность получить ответ по существу.
Куда подать заявление? Какие сведения нужны? Когда ждать решения? Что делать, если ответа нет или предложенные платежи по-прежнему непосильны?
Я не считаю, что банк обязан согласиться на любые условия должника. Но требование попробовать договориться имеет смысл, когда существует работающий порядок рассмотрения таких обращений.
Именно поэтому мне интересна идея КУЗ: у человека с несколькими кредиторами проблема часто заключается в том, что каждый рассматривает только свое обязательство. Между тем платить по всем долгам ему нужно из одного дохода.
Но ведь можно сказать обратное: почему общество вообще должно позволять человеку списывать долги, если он даже не попытался договориться с кредиторами?
Потому что возможность договориться зависит не только от желания должника. Нужны условия, которые он способен выполнить, и согласие кредиторов.
Попытку урегулирования я считаю разумной. Но не вижу смысла превращать ее в проверку того, достаточно ли человек постарался, чтобы заслужить освобождение от долгов.
Закон уже предусматривает последствия незаконного поведения: сокрытия имущества, предоставления заведомо ложных сведений и других установленных обстоятельств. Это существенно отличается от самого факта отсутствия переговоров.
Нужно оценивать причины неплатежеспособности, поведение гражданина и возможность исполнить обязательства. Если решение существует, его стоит искать. Если нет, формальная переписка с кредиторами не создаст человеку дополнительный доход.
Если убрать дипломатические формулировки: кому сегодня меморандум мешает больше всего?
По смыслу он неудобен тем, кто зарабатывает на разнице между обещанием и реальной услугой. Когда договор проще заключить, если клиент не знает рисков, не понимает стоимость и верит в гарантированный результат.
Но практически изменения первыми почувствуют компании, которые добровольно примут правила. Недобросовестный участник может просто не присоединиться.
Это слабое место добровольного регулирования. Ответственный бизнес тратит деньги на обучение, контроль и изменение процессов, а его конкурент продолжает продавать прежние обещания.
Поэтому одного меморандума недостаточно. Нужно, чтобы соблюдение правил можно было проверить, а нарушения уже действующего законодательства получали надлежащую оценку.
А может быть, рынок просто переоценивает значение документа? Это всего лишь добровольный меморандум, который завтра половина компаний проигнорирует.
Да, его значение можно переоценить. Подпись под документом еще ничего не говорит о том, как компания консультирует людей.
Но и обесценивать его я бы не стала. Появился общий текст, относительно которого можно обсуждать конкретную практику. Это полезная отправная точка для профессиональных стандартов.
Дальше все зависит от исполнения. Кто рассматривает жалобы? Как проверяется нарушение? Какие последствия наступают для участника? Причем проверка должна быть справедливой и для клиента, и для компании.
Я осторожно отношусь к идее «белого списка». Если попадание в него зависит только от заявления и логотипа на сайте, он способен создать ложное чувство надежности. Репутационный знак имеет смысл, когда за ним стоит понятная проверка работы.
И последний вопрос. Какой рынок вы лично считали бы результатом успешной реформы?
Для меня успех — когда человек понимает, почему ему рекомендуют конкретное решение, сколько оно будет стоить и что произойдет дальше. Причем понимает это до подписания договора.
Когда реструктуризация основана на выполнимых платежах. Когда при объективной неплатежеспособности доступно банкротство. Когда консультант может отказаться от неподходящей услуги, а финансовому управляющему не приходится объяснять, почему рекламное обещание невозможно выполнить.
Я бы не оценивала реформу только по росту или снижению числа банкротств. Меньше процедур может означать, что люди восстановили платежеспособность, а может — что получить помощь стало труднее.
Лично для меня главный результат — сократить разрыв между тем, что человеку обещают при обращении, и тем, что он действительно получает.
Действующие лица:
Над материалом работали:
