В Государственную думу Российской Федерации 25.06.2026 был внесен проект Федерального закона «О внесении изменений в Федеральный закон "О несостоятельности (банкротстве)"», который призван реформировать институт субсидиарной ответственности.
Как нетрудно догадаться, законопроект направлен на то, чтобы противодействовать «засилью» субсидиарной ответственности, наблюдаемой в текущей ситуации. В пояснительной записке к законопроекту отмечается, что в настоящее время степень удовлетворения заявлений о привлечении к субсидиарной ответственности составляет более 50%; при этом в год удовлетворяется более 3 тыс. подобных заявлений.
Далее я хотел бы показать, что нынешние проблемы с «засильем» субсидиарной ответственности не возникли бы, если бы отечественный законодатель последовательно придерживался доктринальных разработок, а голос науки звучал бы громче.
1. Нужен ли нам институт субсидиарной ответственности?
Напомню, что институт субсидиарной ответственности ведет свою историю с 1994 года, когда в первоначальной редакции п. 3 ст. 56 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее — ГК РФ) было указано, что к субсидиарной ответственности могут быть привлечены участники должника, собственники его имущества или иные лица, имеющие возможность определять его действия, если вследствие таких действий наступило банкротство должника.
В последующем институт субсидиарной ответственности только рос и ширился, и его последняя итерация воплотилась в гл. III.2 Федерального закона от 26.10.2002 № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» (далее — закон о банкротстве), принятую в 2017 году.
Наличие отдельных норм, посвященных данному виду ответственности, провоцирует ее широкое применение. Любопытно, что здесь на ум приходит ассоциация с советским правопорядком, когда правоохранительные органы должны были отчитываться за применение новых составов преступлений, предусмотренных уголовным кодексом.
На мой взгляд, задачи, стоящие перед институтом субсидиарной ответственности, можно было бы решать путем применения п. 1 ст. 1064 ГК РФ, в силу которого подлежит возмещению любой вред, причиненный имуществу гражданина или юридического лица.
Мне вполне импонирует идея о приверженности отечественного правопорядка принципу генерального деликта. Я знаю, что в данном вопросе не все так однозначно и существует немало сторонников того, что генерального деликта в нашем праве нет (см.: Евстигнеев Э. А. Принцип генерального деликта: современное состояние и перспективы применения (часть вторая) // Вестник гражданского права. 2017. № 5. С. 76).
Однако в Санкт-Петербургском государственном университете, который я окончил, придерживаются того взгляда, что подобный принцип в отечественном праве есть, и потому мне ближе этот тезис.
Здесь следует подчеркнуть то, что ст. 128 ГК РФ относит к имуществу имущественные права, а значит, вред в результате деликта может быть причинен и им.
Однако что-то помешало в начале 1990-х годов воспринять эту простую логику для целей построения системы защиты кредиторов от неправомерных действий, лиц, контролирующих должника.
Дело в том, что имущественное право — это довольно нетипичный объект, защищаемый средствами деликтной ответственности. Более характерный объект, защищаемый таковой, — это некое абсолютное право. Напомню, что благодаря известному труду В. К. Райхера в отечественном гражданском праве принято различать абсолютные и относительные права.
Автор сравнивал абсолютные права с радиоточкой, вещающей в пространство по всем направлениям одновременно, а относительные права — с телеграфными проводами, которые связывают две точки пространства единственно возможным образом [Райхер В. К. Абсолютные и относительные права (к проблеме деления хозяйственных прав). В особенности применительно к советскому праву // Вестник гражданского права, 2007. № 2].
Это деление прав было призвано прийти на смену делению гражданских прав на вещные и обязательственные, поскольку советская власть, по понятным причинам, относилась к вещным правам весьма прохладно. Однако это не отменяет того факта, что вещные права в основной части абсолютные, а обязательственные — относительные.
Нормы деликтной ответственности преимущественно защищают абсолютные права, поскольку едва ли их обладатели могут заранее обговорить условия возмещения им причиненного ущерба. Напротив, стороны договора (наиболее распространенное основание возникновения относительных правоотношений) могут самостоятельно оговорить последствия его неисполнения, то есть предусмотреть меры ответственности.
Однако достаточно давно ученые-правоведы пришли к выводу о том, что и относительные права зачастую нуждаются в защите средствами деликтного права. Так, А. Г. Карапетов приводит следующий пример. Допустим, должник обязался передать некую вещь кредитору № 1. Кредитор № 2 цинично, то есть намеренно, перехватывает эту вещь для того, чтобы она не досталась кредитору № 1.
Как отмечает автор, в настоящее время российские суды признают договоры с такими кредиторами-перехватчиками недействительными по ст. 10 и 168 ГК РФ.
Однако более верным способом защиты в такой ситуации А. Г. Карапетов считает деликтный иск. Именно они рассматриваются как предпочтительные для защиты интересов кредитора № 1 в европейских правопорядках [Основные положения гражданского права: постатейный комментарий к статьям 1–16.1 Гражданского кодекса Российской Федерации (Электронное издание. Редакция 1.0) / А. В. Асосков, В. В. Байбак, Р. С. Бевзенко (и др.); отв. ред. А. Г. Карапетов. М., 2020. С. 872–876].
От себя добавлю, что казус может осложняться различными деталями, например, должник впоследствии может оказаться банкротом, и предъявление к нему иска из неисполнения договора будет лишено смысла.
К слову, идея ответственности за интервенцию постепенно стала распространяться и в судебной практике. Я имею в виду широко известные дела «Бомарше» и «Магадан-тест» (определения ВС РФ от 22.05.2017 № 303-ЭС16-19319 и от 11.05.2018 № 306-ЭС17-18368).
Правда, ввиду нетипичности такого объекта, как имущественное право, для защиты средствами деликтной ответственности возможно обсуждать особые условия его применения. Так, весьма показательна позиция А. В. Егорова о том, что привлечь к деликтной ответственности в подобной ситуации можно только при наличии умысла со стороны делинквента (Егоров А. В. Субсидиарная ответственность по долгам юридического лица: концептуальные вопросы / Цивилистика. 2024. № 3. С. 94).
Тем не менее мой главный тезис таков: засилье субсидиарной ответственности спровоцировано в том числе тем, что законодатель пошел по пути ее конструирования как отдельного института, хотя, в сущности, он является излишним.
2. О значении презумпции отсутствия бухгалтерских документов
Анализируемый законопроект предлагает дополнить ст. 61.11 закона о банкротстве п. 4.1, в котором будет указано, что «При рассмотрении спора о привлечении к субсидиарной ответственности вопрос о причинах отсутствия, искажения, утраты указанных документов, отчетности и ценностей, а также вопрос о влиянии указанных обстоятельств на проведение процедур, применяемых в деле о банкротстве, исследуются по существу с возложением бремени доказывания на лиц, обратившихся в арбитражный суд с заявлением о привлечении контролирующих должника лиц к субсидиарной ответственности».
По всей видимости, причиной подобных поправок является то, что подавляющее большинство заявлений о привлечении к субсидиарной ответственности удовлетворяется путем применения презумпции отсутствия бухгалтерских документов.
Я уже писал ранее о том, что, на мой взгляд, данная презумпция понимается слишком узко и более верная ее трактовка состояла бы в том, что она является частью общей обязанности по раскрытию доказательств в том контексте, что директор и участники должника осведомлены о причинах его банкротства, предшествующей хозяйственной деятельности, совершенных сделках и т. п. гораздо лучше, чем другие участники банкротных производств.
И решить проблему доказательственной асимметрии следовало бы путем применения ч. 4 ст. 66 Арбитражного процессуального кодекса Российской Федерации, подкрепленной «правильной» санкцией, сводящейся к формуле: «не раскрыл доказательства — согласился с фактами, утверждаемыми противоположной стороной» (см.: Шевченко И. М. О раскрытии доказательств в делах о банкротстве).
В таком понимании презумпции, предусмотренной подп. 2 п. 2 ст. 61.11 закона о банкротстве, состоит существенная выгода для контролирующих должника лиц. Предположим, что бухгалтерские документ действительно, утеряны, но не для того, чтобы скрыть релевантные для банкротного дела обстоятельства.
Однако при этом контролирующее лицо является в суд, раскрывает все значимые для дела обстоятельства, и суд считает его пояснения правдивыми. В таком случае обсуждаемая презумпция не должна применяться, так как контролирующее лицо исполнило свою обязанность по раскрытию доказательств.
Здесь также нужно обратить внимание на то, что причиной крайне широкого применения презумпции, предусмотренной подп. 2 п. 2 ст. 61.11 закона о банкротстве, является проблема с судебными извещениями. Ненадлежащая работа организации почтовой связи уже не раз служила основанием для отмены судебных актов, в том числе Верховным судом Российской Федерации (определения от 22.04.2024 № 304-ЭС23-27229, от 24.10.2024 № 305-ЭС24-12024 и от 27.06.2025 № 305-ЭС25-1701).
Ввиду этого я уже не раз обращал внимание на то, что систему судебных извещений необходимо реформировать путем полного перевода таковых в электронный вид. При этом сведения об электронной почте юридических лиц, их директоров и участников должны содержаться в Едином государственном реестре юридических лиц [см.: Шевченко И. М. О направлениях информатизации деятельности арбитражных судов (на примере банкротства)].
Таким образом, сама по себе презумпция, предусмотренная подп. 2 п. 2 ст. 61.11 закона о банкротстве, не является проблемой. Проблемой является ее слишком узкая трактовка. Принятие же п. 4.1 ст. 61.11 в редакции законопроекта приведет к тому, что обозначенная презумпция окажется полностью «выключенной» и мы вернемся к ситуации, существовавшей до 2015–2016 годов, когда субсидиарная ответственность по делам о банкротстве в принципе не работала. Мне бы этого очень не хотелось.
3. О солидарной и долевой ответственности
Законопроект предлагает включить в п. 8 ст. 61.11 закона о банкротстве следующий абзац: «Пока не доказано иное, субсидиарная ответственность лиц, действовавших совместно, предполагается долевой».
Казалось бы, это правильный подход в свете того, что каждое лицо может нести ответственность только за то, что оно совершило, и возлагать на контролирующих лиц солидарную ответственность, не имея на то оснований, неправильно и несправедливо.
Однако опять-таки данная норма в редакции законопроекта написана без учета объективных закономерностей познавательной деятельности суда и без учета текущих реалий.
Текущие реалии же в основном таковы, что суду редко известно, кто из контролирующих лиц совершил действия, повлекшие банкротство, и было ли достаточно действий каждого из них для наступления такового.
Для достоверного вывода о том, какова была роль каждого из контролирующих лиц в банкротстве должника, они прежде всего должны явиться в суд и наиболее полно раскрыть все обстоятельства, предшествующие банкротству (какие сделки совершал должник, каким имуществом обладал, какой деятельностью занимался и т. д.).
Одновременно солидарная ответственность защищает кредиторов не только в аспекте того, что повышает вероятность удовлетворения их требований (защищая их от банкротства контролирующих лиц), но и также позволяет преодолеть состояние доказательственной асимметрии, в которой почти всегда находятся кредиторы (а также представляющий их в заданном контексте арбитражный управляющий).
В связи с изложенным процессуальная ситуация должна развиваться следующим образом.
Кредитор или арбитражный управляющий вправе всегда обратиться с заявлением о привлечении контролирующих лиц к ответственности в солидарном порядке.
Ответчики же во избежание привлечения к солидарной ответственности должны полностью раскрыть всю «подноготную» должника в преддверии банкротства, и лишь только если они досконально раскроют все обстоятельства, предшествующие банкротству, они могут быть привлечены к субсидиарной ответственности в долях.
В этом аспекте довод о необходимости привлечения к ответственности в долях представляет собой возражение (эксцепцию) ответчиков, а заявитель по спору о привлечении к субсидиарной ответственности изначально не обязан указывать на долевой характер таковой и всегда может изначально требовать привлечения к солидарной ответственности.
В одной из своих предыдущих статей я уже подвергал критике содержание ст. 1080 ГК РФ. В ней сказано буквально то, что лица, совместно причинившие вред, отвечают перед потерпевшим солидарно, однако по его заявлению суд может возложить на них обязательство возместить вред в долях.
На мой взгляд, содержание этой статьи контринтуитивно и противоречит объективным закономерностям познавательной деятельности. Потерпевшему всегда удобнее изначально обратиться с заявлением о привлечении сопричинителей вреда к солидарной ответственности, а уже на основании их возражений суд может определить ответственность в долях. Если же потерпевший изначально определяет их ответственность в долях, это нельзя признать не чем иным, как «милостью» потерпевшего [см.: Шевченко И. М. О взыскании убытков с кредиторов по делу о банкротстве (комментарий к Определению ВС РФ от 14.11.2022 № 307-ЭС17-10793) // Цивилистика. 2023. № 3. С. 131–133].
Таким образом, комментируемая норма опять-таки написана без учета особенностей познавательной деятельности и реалий текущей работы арбитражных судов.
4. Предпринимательский риск и процессуальное право
В этом разделе я хотел бы обратиться к следующим словам из пояснительной записки к законопроекту. В ней говорится следующее:
«…идея и сама суть предпринимательства состоит в ведении рисковой деятельности, что следует из его легальной дефиниции. … Риск предполагает "право на ошибку", на неудачную инвестицию, на бизнес-просчет.
…С сожалением необходимо констатировать, что в настоящее время джойстик на этой незримой шкале между свободой и ограничениями применительно к институту субсидиарной ответственности непропорционально накренен ко второму краю, что приводит к разбалансировке всего института. Заложенные в действующем законодательстве о банкротстве подходы к субсидиарной ответственности … висят "дамокловым мечом" над собственниками бизнеса и топ-менеджмента при принятии того или иного управленческого решения, дестимулируют введение передовых … технологий и практик».
Действительно, имущественная обособленность юридического лица и самостоятельный характер его ответственности являются основополагающими правилами гражданского права, закрепленными в п. 1 ст. 48 и п. 2 ст. 56 ГК РФ.
Более того, именно эти нормы взяты за основу вывода об исключительном характере субсидиарной ответственности, отраженном в п. 1 Постановления Пленума ВС РФ от 21.12.2017 № 53 «О некоторых вопросах, связанных с привлечением контролирующих должника лиц к ответственности при банкротстве».
Однако здесь важно подчеркнуть то, что следует различать нормы материального права, с одной стороны, и нормы процессуального права, с другой стороны. Еще О. Бюлов, считающийся основоположником современного гражданского процесса, писал о том, что правоотношения с судом — это отношения публично-правовые и само по себе наличие или отсутствие искомого материального права никак на них не влияет (см.: Шевченко И. М. Научные идеи Оскара Бюлова и некоторые современные проблемы судебно-арбитражной практики // Арбитражный и гражданский процесс. 2022. № 3. С. 3–7).
И в этом смысле, даже если банкротство стало результатом объективных факторов или неправомерных действий, совершенных по неосторожности, контролирующее лицо обязано явиться в суд и дать исчерпывающие пояснения о наличии подобных причин.
И поскольку, к сожалению, у представителей бизнеса нет понимания того, что они обязаны явиться в суд и дать отчет в своих действиях, мы и наблюдаем засилье презумпции, предусмотренной подп. 2 п. 2 ст. 61.11 закона о банкротстве.
Явка в суд и дача пояснений относительно причин банкротства — это своего рода «очищение», после которого действительно в полную силу работают правила об имущественной обособленности юридического лица и самостоятельном характере его ответственности.
5. Плюсы законопроекта
Будучи довольно критично настроенным в отношении анализируемого законопроекта, я тем не менее хотел бы отдельно подчеркнуть два его весьма важных плюса.
5.1. Право суда указать на солидарный или долевой характер ответственности на любой стадии процесса
В п. 8 ст. 61.11 закона о банкротстве в редакции законопроекта предлагается указать, что в случае если контролирующие лица привлекаются к субсидиарной ответственности в два этапа (сначала делается вывод о наличии оснований для привлечения ответственности, а потом определяется ее размер), то вывод о долевом или солидарном характере ответственности может быть сделан на каждом из них.
Здесь следует напомнить, что норма, содержащаяся в п. 7 ст. 61.16 закона о банкротстве, представляет собой реализацию идеи промежуточного судебного решения, то есть решения о праве, но не о присуждении. Подход, избранный законодателем (с применением конструкции приостановления производства по делу), не безупречен, однако представляет собой фактически единственную реально функционирующую норму, в которой воплощена данная концепция (см.: Шевченко И. М. О необходимости промежуточных судебных решений в арбитражном процессе // Арбитражный и гражданский процесс. 2019. № 4. С. 30–34).
При этом применение конструкции промежуточного судебного решения представляет собой способ организации судом производства по делу, а значит, охватывается правилом о судебном руководстве процессом. Напомню, что концепция управления делом отражена в п. 6 Постановления Пленума ВС РФ от 17.12.2024 № 40.
В этом контексте следует приветствовать расширение законопроектом усмотрения суда в том, какие вопросы следует отражать в промежуточном судебном решении, а какие следует разрешить уже в итоговом решении.
5.2. О возможности освободиться от обязательства по несению субсидиарной ответственности
Законопроект предусматривает дополнение п. 6 ст. 213.28 закона о банкротстве новым абзацем, согласно которому гражданин может быть освобожден от дальнейшего исполнения обязательства по несению субсидиарной ответственности не ранее чем через десять лет со дня принятия судебного акта, на котором основано соответствующее требование, по итогам повторной процедуры реализации имущества гражданина, при условии его добросовестного сотрудничества в такой процедуре с арбитражным судом, арбитражным управляющим и кредиторами.
Следует оценить положительно само обращение авторов законопроекта к проблематике освобождения от исполнения обязательств по несению субсидиарной ответственности. Политико-правовые аргументы в пользу необходимости освобождения от таковой сходны с теми аргументами, которые выдвигались в свое время в пользу того, чтобы в принципе предусмотреть в действующем законодательстве механизм для освобождения от долгов.
Кредиторы должника все равно не получат от должника больше, чем может быть выручено при продаже его имущества. Гражданин же, не будучи освобожденным от долгов, был бы вынужден постоянно влачить «подпольное» существование, подразумевающее то, что он не сможет устроиться на работу или обзавестись имуществом, не подвергаясь риску обращения на него взыскания. Очевидно, что подобное положение не будет стимулировать его экономическую активность, а это, в свою очередь, будет влечь рост социального напряжения (см.: Егоров А. В. Банкротство граждан спасет должников из безвыходных ситуаций / Интернет-сайт «Российской газеты»).
Существование ощутимого количества граждан, привлеченных к субсидиарной ответственности, приводит к аналогичным негативным последствиям для экономики и социальной сферы. В связи с этим должен быть предусмотрен механизм освобождения от исполнения обязательств по несению субсидиарной ответственности.
Другое дело, что условия для подобного освобождения должны быть более «жесткими». Авторы первоначального текста закона о банкротстве, исключая возможность освобождения от дальнейшего исполнения обязательств по несению субсидиарной ответственности, очевидно, стремились избежать ситуации, при которой контролирующее должника лицо могло бы «наураганить» в юридическом лице, а затем освободиться от ответственности на общих основаниях. Поэтому совсем освобождать таких лиц от исполнения обязательств было бы тоже неверным.
Между тем не совсем понятно, почему авторы законопроекта предлагают освобождение только по результатам повторной процедуры реализации имущества гражданина и только через десять лет. Мне кажется, что более верным является использование для этой цели плана реструктуризации долгов гражданина, пускай бы он действовал на протяжении периода большего, чем это предусмотрено в настоящее время п. 2 ст. 213.14 закона о банкротстве (см.: Шевченко И. М. Размер субсидиарной ответственности непомерен. Как с этим быть / Арбитражная практика для юристов. 2025. № 2 /).
Однако сам поиск «выхода» из обязательств по субсидиарной ответственности следует оценить положительно.
6. Вывод
Таким образом, многих проблем, с которым сталкивается правоприменитель при рассмотрении заявлений о привлечении к субсидиарной ответственности, не было бы, если бы при принятии законодательных норм учитывались доктринальные положения. Доктрине тоже можно посоветовать не отставать от жизни и делиться с законодателем своими наработками.
Относительно обсуждаемого законопроекта я хотел бы заключить, что в целом полезно обращение его авторов к проблематике субсидиарной ответственности, хотя они и попытались решить ее проблемы не совсем годными, на мой взгляд, средствами.
Позиция, отраженная в настоящей статье, является личным мнением автора и не может рассматриваться как официальная позиция Арбитражного суда города Санкт-Петербурга и Ленинградской области.
Над материалом работали:
