Алексей Зуйков

При этом в судебной практике систематически случаются ошибки, которые данные нормы не учитывают. В этой связи практически значимой видится активная позиция в процессе с обоснованием существа правоотношений сторон: неправильная квалификация правоотношений в ряде случаев сопряжена с дополнительными имущественными (и не только) рисками. Верховный суд РФ также вынес на рассмотрение вопрос о необходимости реального соблюдения баланса интересов сторон при снижении судами неустойки (ст. 333 ГК РФ), а также недопустимости формального и немотивированного подхода по спорам с участием потребителей.

Рассматриваемый спор является достаточно сложным для разрешения, поскольку находится на стыке интересов детей должника (что социально значимо) и кредиторов. При наличии у должника значительной кредиторской нагрузки определять уровень дохода без учета этих обязательств не представляется разумным. В то же время в подобной ситуации от суда потребуется проявить изрядную гибкость в определении допустимого размера алиментов и критериев для их расчета.

Вопрос о судьбе доходов от реализации имущества в банкротстве находится в авангарде обсуждения последние 5 лет. За это время были сформированы два противоборствующих лагеря: (1) уполномоченные органы (ФНС, Правительство РФ), которые пытаются расширить долю налогового органа в распределении доходов от реализации заложенного имущества, и (2) залогодержатели (банки, крупные кредиторы), которые заинтересованы в сохранении status quo или уменьшении своих потерь от изменения регулирования. Последние позиции КС РФ (Постановление КС РФ от 09.04.2024 № 16-П) и ВС РФ (Позиции ВС РФ по делам № А03-11042/2017, № А03-1592/2014) по этой тематике носили компромиссный и временный характер, откладывая разрешение вопроса. Правительственный законопроект (и это не скрывается) призван усилить пробюджетный тренд в банкротстве. Опасения банковского сектора и регулятора здесь не случайны. Процедуры банкротства сейчас не показывают требуемой от них эффективности (о чем свидетельствует последняя статистика Федресурса за первое полугодие 2026 года – доля удовлетворенных требований кредиторов составляет 11,1 %). В то же время, принятие изменений в правительственной редакции может повлечь ряд негативных последствий, включая девальвацию залога как инструмента обеспечения исполнения обязательств, снижение доступности кредитов в связи с опасениями банков, связанными с дальнейшим смещением приоритетов в пользу бюджета, а также поиск кредитными организациями альтернативных способов обеспечения. Предложение банков об установлении закрытого перечня налогов, которые могут оплачиваться с продажи залогового имущества, и лимита таких платежей выглядит достаточно компромиссным и актуальным. Отсутствие подобных границ будет способствовать возникновению огромного числа споров о разногласиях в делах о банкротстве между залоговыми кредиторами, ФНС и арбитражными управляющими (как это было до 2023 года из-за неразберихи с отнесением налога на прибыль и «восстановленного НДС» к текущим платежами или зареестровым требованиям), что увеличит нагрузку на суды.

Общий подход заключался в том, что размер ответственности, если заявление подано в интересах кредиторов, не может превышать объем неисполненных обязательств перед ними. В данном определении Экономколлегия несколько развивает эту практику и, по сути, предлагает разграничивать два вида требований о взыскании убытков с контролирующих лиц: (1) убытки в интересах конкурсной массы и (2) корпоративные убытки (в интересах должника и его участников). Во втором случае размер этих убытков никак не связан с объемом обязательств перед кредиторами, а ограничен лишь суммой причиненного ущерба.

Во-первых, кассация достаточно четко следует нарративу ВС РФ, сформированному в спорах по делам о банкротстве АКБ "Балтика" и АКБ "Гринфилдбанк". Для привлечения к ответственности недостаточно занимать значимую должность в банке, нужно еще и активно способствовать его финансовым проблемам. В этой связи возникают вопросы к АСВ, которое, несмотря на актуальную практику, продолжает придерживаться архаичной стратегии в подобных спорах.

В рассматриваемом случае кассация обоснованно раскритиковала нижестоящие суды за формальный подход к его исследованию. Установление несоответствия сделки основному виду деятельности должника и отсутствие доказательств последующей перепродажи приобретенной продукции (в условиях непередачи документов управляющему) не являются достаточными для констатации фиктивности поставки. В ином случае, ответственность контролирующих должника лиц за сокрытие информации автоматически перекладывалась бы на его контрагентов.

Приведенное постановление не является прорывным для судебной практики, но ярко показывает недостатки рассмотрения данной категории споров. При оценке цепочки сделок следует выявлять признаки единой цели участников сделок, согласованности их действий, противоречия сделок экономическим интересам, а также возможность их осуществления только при «особых» отношениях участников. Простых предположений заявителей о том, как стороны сделок могли бы их использовать для реализации «схемы» по выводу активов, недостаточно. Реальность подобной «схемы» также нужно доказать относимыми и допустимыми доказательствами. Участники банкротных споров, а зачастую и судьи, склонны видеть правоотношения должника несколько сложнее, чем они есть на самом деле (на это намекает и суд округа, который предлагает сначала оценить убыточность первоначальных сделок, а уже потом рассматривать вопрос об их притворности). Однако, перефразируя классика, «иногда вывоз мусора – это просто вывоз мусора».