Алёна Козлова

Такой подход тем более обоснован применительно к искам вне рамок дела о банкротстве: даже арбитражный управляющий, обладая формальными полномочиями запрашивать документы у государственных органов и обращаться в суд с ходатайствами об истребовании доказательств, на практике нередко сталкивается с отказами государственных органов в предоставлении информации либо предъявлении обременительных дополнительных требований к запросам. Кредитор же, самостоятельно заявляющий подобное требование после прекращения дела о банкротстве, лишен и этого ограниченного инструментария, а его возможности по сбору доказательств оказываются на порядок уже, чем у управляющего, а значит, и требования к распределению бремени доказывания должны быть скорректированы в его пользу еще более существенно.

Норма статьи 319 ГК РФ безусловно является диспозитивной, но требует однозначно выраженного согласия обеих сторон, так как в первую очередь направлена на защиту интересов кредитора. Иначе у должника появлялась бы возможность в одностороннем порядке гасить основной долг, оставляя кредитора один на один с неустойкой, на основании которой, например, нельзя возбудить дело о банкротстве. Аналогичный спор уже был рассмотрен Судебной коллегией по экономическим спорам (Определение № 306-ЭС24-22953 от 15.04.2025 по делу № А12-24970/2023), где прямо указано на запрет изменения очередности погашения задолженности в одностороннем порядке.

Получив назад акции банка-банкрота с отозванной лицензией, управляющий оказался в положении лица, которому вернули пепел вместо сгоревшего дома и которое теперь требует компенсации за то, что пепел ничего не стоит. В этом контексте указание суда кассационной инстанции на непоследовательность поведения не совсем корректно: он с самого начала стремился получить денежную компенсацию. Однако предъявление самостоятельного требования спустя три года очевидно несвоевременно: осведомленность о факте нарушения права возникла как минимум с момента отзыва лицензии у банка, когда обесценение акций стало неизбежным и очевидным. Избрание той или иной формы защиты не влияет на течение срока исковой давности.

Выход из этой «ловушки» – исключительно в процессуальной активности: самостоятельно инициировать разрешение разногласий о порядке распределения, ходатайствовать о принятии обеспечительных мер, если кредитор с оспариваемым требованием сам этого не сделал, и поддерживать постоянный контакт с участниками спора, относительно текущего статуса спора и предполагаемого порядка распределения денежных средств. Рассмотренное дело недвусмысленно показало: Суд квалифицировал как недобросовестное поведение не сам факт реализации имущества, а осознанное игнорирование известного управляющему факта обжалования, и именно это стало основанием для взыскания убытков.

В целом подход кассационной инстанции в наибольшей степени соответствует целям страхования ответственности арбитражного управляющего и исключает возможность искусственного ухода страховой компании от ответственности. Примечательно, что ранее той же судьей было рассмотрено аналогичное дело, в котором суд пришел к прямо противоположному выводу: в постановлении от 28 февраля 2025 г. по делу № А40-1130/2024 указано, что преднамеренное перечисление денежных средств на личный счет управляющего не является страховым случаем, поскольку застрахованным риском признается лишь предпринимательская деятельность, связанная с профессиональными ошибками. Не исключено, что такая неоднородность подходов направлена на формирование устойчивого и предсказуемого механизма распределения ответственности между арбитражными управляющими, страховщиками и компенсационным фондом СРО.

Распространение, по сути, справедливого подхода не должно носить чрезмерный характер и превращаться в попытку квалифицировать любые платежи как транзитные с автоматическим применением деликтной ответственности наряду с реституцией. В данном случае из текста акта не ясно, в чем именно проявляется транзитный характер операций: не раскрыта аффилированность участников цепочки, не установлено отсутствие у промежуточного звена иных денежных средств, при этом предполагаемое транзитное звено перечислило контрагенту сумму, превышающую полученную от должника, а даты платежей разнесены во времени, что вызывает обоснованные сомнения в квалификации. При этом исходя из акта, для привлечения к деликтной ответственности за «транзит» вовсе не требуется получение какой-либо прибыли. Иначе говоря, любое лицо, через которое в период подозрительности прошли средства должника, рискует оказаться в положении человека, который всего лишь подержал чужую сумку, а в итоге неожиданно оказался «обвиненным в краже».

Особое внимание суд округа уделил распределению бремени доказывания в целом. По сути, суды нижестоящих инстанций требовали от конкурсного управляющего доказать то, что должны опровергать ответчики. Кассационная инстанция справедливо напомнила: Закон о банкротстве прямо предписывает КДЛ активное процессуальное участие. Непредоставление документов (или иных косвенных доказательств) и уклонение от пояснений относительно совершения тех или иных сделок и причин непогашения задолженности должно приводить к принятию решения не в их пользу. КДЛ, как непосредственные акторы, обязаны представить полноценную ретроспективную экономическую картину, раскрыть фактические причины возникновения неплатежей и обосновать характер совершенных операций. В условиях такого молчания и пассивности выводы суда должны быть предсказуемыми.

Представляется, что суду следовало более четко обозначить, что злоупотребление в делах о банкротстве может исходить не только от должника и не ограничивается созданием видимости его платежеспособности. Оно может проявляться и со стороны кредитора, действующего в собственных интересах и преследующего цель смещения периода неплатежеспособности с последующим искусственным исключением спорной сделки из ретроспективного анализа. Вместе с тем расширение ретроспективного периода подозрительности путем установления в качестве исходной даты возбуждения первого дела о банкротстве (даже если производство по нему впоследствии было прекращено) допустимо лишь в исключительных случаях. Помимо примера из рассматриваемого кейса, аналогичные последствия возникают, когда должник или его контролирующие лица в условиях систематической подачи кредиторами заявлений о банкротстве предпринимают недобросовестные действия по выборочному погашению требований с очевидной целью избежать применения специальных оснований оспаривания сделок, предусмотренных Законом о банкротстве.

В рассматриваемом деле ключевое значение, вероятно, сыграл тот факт, что кредитор АО «МИСК», который поддерживал заявление конкурсного управляющего об оспаривании сделки и по дате возникновения требования перед которым определяются признаки неплатежеспособности, одновременно является заказчиком в отношении строительства объекта, для которого якобы осуществлялась поставка по спорной сделке. В связи с чем генеральный заказчик имел возможность из проектной и сметной документации установить отсутствие такого поставщика.

Для целей корректного определения вида ответственности суд кассационной инстанции еще раз акцентировал внимание на разнице между взысканием убытков и привлечением к субсидиарной ответственности. Если перечисление денежных средств КДЛ не привело к объективному банкротству, речь идет об убытках (тождественных по размеру с реституционным требованием). Если же сделка стала фактором несостоятельности, она может повлечь привлечение к субсидиарной ответственности за невозможность полного погашения требования. Конкурсным управляющим и кредиторам важно правильно выстраивать стратегию процедуры, не дублировать иски ради процессуальной подстраховки (в конечном итоге и преюдициальные судебные акты об оспаривании сделок не являются гарантией привлечения к субсидиарной ответственности), а четко показывать связь между действиями КДЛ и банкротством.