Михаил Карпенко

Стоит отметить и пресечение иезуитской логики нижестоящих судов, признавших, что обращение должника в суд с заявлением о признании налоговой задолженности безнадежной прерывает течение срока исковой давности для целей привлечения к ответственности контролирующих лиц. Возможно, правило «все, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас в суде» никогда ранее не применялось настолько буквально. Таким образом, суд задал значимый вектор для единообразного применения правовых позиций КС РФ и защиты прав контролирующих лиц, исключив из объема их ответственности штрафной элемент.

АС Московского округа во многом обосновал свое решение через один из вышеуказанных критериев – неосведомленности налогового органа о нарушении очередности, который в настоящее время становится все менее строгим. Суды, во-первых, фактически возлагают бремя доказывания осведомленности о нарушении очередности платежей исключительно на арбитражного управляющего, во-вторых, указывают, что «реестр требований кредиторов по текущим платежам не подлежит размещению на публичных ресурсах и общедоступным не является», что является дополнительным аргументом в поддержку позиции налогового органа (см., например, постановление АС Дальневосточного округа от 30 января 2025 г. по делу №А73-822/2013). Таким образом, выводы АС Московского округа являются закономерными с точки зрения современного подхода по защите публичных интересов и осложнения стандарта доказывания «осведомленности» налоговых органов.

Чрезмерно жесткие требования создают определенные опасения для интересов кредиторов, поскольку размер конкурсной массы напрямую зависит от «проворности» профессионального участника дела о банкротстве. Поэтому судам следует помнить, что арбитражный управляющий – не абстрактная мифологическая фигура, а живой человек со всеми достоинствами и недостатками.

Следовательно, имеет существенное значение объективная возможность ответчика на момент принятия оспариваемых платежей по исполнению взятых на себя обязательств, с учетом нахождения сторон договора в процедурах банкротства, предопределяющих учет интересов кредиторов. Наконец, раз ответчик уже получил аванс, покрывающий поставку, по крайней мере, одного лифта, правомерность дополнительного перечисления должником денежных средств за считанные дни до судебного заседания по итогам процедуры наблюдения вызывает определенные сомнения. Позиция и выводы кассационного суда заслуживают поддержки. Остается надеяться, что суды на новом круге разбирательства установят все значимые обстоятельства исчерпывающим образом.

С аргументами кассационного суда по данному спору сложно не согласиться. Действительно, номинальный директор может лично не совершать активных противоправных действий. Однако недобросовестная передача фактического контроля иным лицам, использующим имущество должника в собственных целях, говорит об умышленном пренебрежении правами и законными интересами такого юридического лица. Номинальный директор, по сути, является соучастником в доведении должника до банкротства, поскольку создает условия для вывода активов. Суд также верно обратил внимание на необходимость правильного распределения бремени доказывания в отношении контролирующих лиц, которые, разумеется, обладают несоизмеримо большим количеством сведений о «внутренней кухне»: вероятных причинах кризиса, основаниях принятых решений, судьбе имущества должника.

Однако банкротные торги имеют и собственную существенную специфику: ограниченные сроки, дополнительные риски оспаривания, эффект «вынужденной продажи», правопритязания третьих лиц и т.д. Эти факторы, очевидно, влияют на итоговую цену. Между тем, как показало дело, точное соотношение понятий может иметь ключевое значение, когда необходимо определить размер убытков. Полагаю, что поддержанная судами по делу позиция по формуле «без вреда нет убытков» должна окончательно закрепиться в судебной практике.

Такие механизмы представляются оправданными с учетом большой доли публично-правового элемента в банкротстве и необходимости выравнивания процессуальных возможностей лиц, привлекаемых к субсидиарной ответственности, по сравнению с арбитражным управляющим и конкурсными кредиторами. Полагаю, что позиция будет поддержана нижестоящими судами, поскольку является отражением принципа справедливого судебного разбирательства.

Особого внимания заслуживает позиция о том, что недобросовестность процессуальных оппонентов (в настоящем случае – конкурсного управляющего) должна учитываться при восстановлении сроков. К такой недобросовестности отнесено непоследовательное поведение в отношении квалификации реальности / мнимости отношений сторон при рассмотрении различных споров.

Ранее кредиторы в подобных ситуациях были вынуждены в основном обращаться к экстраординарному обжалованию ошибочного взыскания в рамках искового процесса. Однако судьи, к сожалению, не всегда должным образом учитывали банкротную специфику споров. На мой взгляд, возможность возражать против включения в реестр «просуженных» требований в большей степени отвечает целям банкротного процесса по сравнению с пересмотром решения в рамках искового производства (п. 45 Пленума) и оспариванием по банкротным основаниям процессуальных действий (бездействия) должника (п. 49 Пленума). В порядке п. 28 Пленума обстоятельства, имеющие значение для спора, будут установлены судьей, рассматривающим дело о банкротстве в целом, без разбития на несколько отдельных процессов, которые могут проходить в регионах с различной судебной практикой. Поскольку такой подход является реализацией принципов процессуальной экономии и банкротной концентрации, а также способствует единообразному разрешению споров, его невозможно не поддерживать. В качестве развития тренда банкротной концентрации, возможно, стоит изменить Закон о банкротстве в части споров по взысканию текущих платежей и перенести их рассмотрение в банкротное дело.