Евгений Канев с 2012 г. занимался ремонтом часов как ИП. В сентябре 2023 г. суд ввел процедуру реструктуризации долгов, после чего Канев прекратил деятельность, а аналогичный бизнес в том же помещении начал вести Эдуард Согрин. Финансовый управляющий потребовал взыскать с Согрина 5,1 млн рублей убытков, полагая, что перевод бизнеса носит фиктивный характер. Суды двух инстанций отказали, сославшись на отсутствие доказательств аффилированности. Кассация отменила судебные акты, поскольку нижестоящие суды не оценили косвенные доказательства в совокупности — бизнес-карту Согрина использовали вблизи дома Канева, на работу приняли родственников должника, а деньги снимали на бытовые нужды семьи Канева (дело № А70-11640/2023).
Фабула
Евгений Канев с 2012 г. работал как ИП — занимался ремонтом часов и ювелирных изделий. Он арендовал 8 кв. м в здании в Тюмени, на ул. Республики, 46, у ИП Елены Ракша.
В сентябре 2023 г. суд ввел в отношении Канева процедуру реструктуризации долгов. Арендодатель сообщила о намерении расторгнуть договор и 21 сентября 2023 г. стороны его расторгли.
В тот же день Эдуард Согрин (ИП с 2019 г., ранее занимался управлением холдинг-компаниями и врачебной практикой) заключил с Еленой Ракша договор субаренды того же помещения. 29 сентября 2023 г. Согрин изменил основной вид деятельности в ЕГРИП на ремонт часов.
Канев запросил у финансового управляющего Александра Паренкина разрешение работать на Согрина. Управляющий сообщил об отсутствии ограничений. После этого Канев и Согрин заключили договоры, по которым Канев оказывал услуги по ремонту часов.
В январе 2024 г. суд признал Канева банкротом и ввел процедуру реализации имущества. Финансовый управляющий обратился с заявлением о взыскании с Согрина 5,1 млн рублей убытков, полагая, что стороны согласованно перевели бизнес на Согрина для сокрытия доходов от кредиторов.
Арбитражный суд Тюменской области, с которым согласилась апелляция, отказал в иске.
Кредитор Евгения Галимова подала кассационную жалобу, указав на неправильную квалификацию правоотношений, ненадлежащее распределение бремени доказывания и несоответствие выводов судов обстоятельствам дела.
Что решили нижестоящие суды
Суд первой инстанции отказал в иске, указав, что Канев прекратил предпринимательскую деятельность в силу закона, а Согрин действовал правомерно, при этом доказательства аффилированности отсутствуют.
Что решил окружной суд
Арбитражный суд Западно-Сибирского округа указал, что когда должник для вида оформляет имущество на доверенное лицо, формальный владелец становится мнимым собственником, а должник распоряжается имуществом без угрозы взыскания. Чем выше степень доверия, тем вероятнее такая схема.
Суд разъяснил, что сделки под прикрытием дружественных связей, позволяющие должнику сохранить доход в ущерб кредиторам, не подлежат судебной защите. Перевод бизнеса на заинтересованное лицо для недопущения поступления доходов в конкурсную массу — злоупотребление правом.
Добросовестный должник со стабильным доходом не должен прекращать бизнес или фиктивно передавать его третьему лицу. Напротив, он обязан сотрудничать с управляющим для продолжения деятельности — через план реструктуризации или договорные отношения с разумным вознаграждением.
Кассация напомнила, что при доказанности аффилированности бремя опровержения переходит на ответчика, который обязан раскрыть экономические мотивы своего поведения и исключить разумные сомнения в реальности правоотношений.
Суд округа обратил внимание на совокупность косвенных доказательств: Канев более десяти лет вел бизнес под названием «Женева», затем одномоментно прекратил деятельность; Согрин, не имевший отношения к часовому делу, тут же начал аналогичный бизнес; Согрин привлек исполнителями Канева и его бывшего работника; в процедуре реструктуризации препятствий для продолжения деятельности не было.
Особое значение кассация придала использованию бизнес-карты. Согрин открыл отдельный счет для часового бизнеса. Выпущенная к нему карта находилась у Канева и его супруги. Картой расплачивались и снимали наличные вблизи дома Канева — на бытовые покупки, не связанные с бизнесом. До сентября 2023 г. Согрин не совершал операций по картам в этой локации. Активность карты сосредоточилась далеко от места жительства Согрина.
Суд указал на нетипичное взаимодействие: взаимные перечисления денег; Согрин принял на работу родственников Канева, ранее работавших на должника; супруга Канева имела доступ к бизнес-карте для операций, не связанных с бизнесом Согрина.
Эти обстоятельства в совокупности могут свидетельствовать, что деятельность Канева фактически не изменилась. Регистрация Согриным новых видов деятельности и переоформление договоров создали видимость его бизнеса, а экономическую выгоду получал Канев.
Нижестоящие суды сослались на запрет предпринимательства по ст. 216 Закона о банкротстве, но не учли, что Канев прекратил деятельность в процедуре реструктуризации, которая таких ограничений не предусматривает.
Выводы судов о расторжении договора аренды по инициативе Елены Ракша и попытках Канева продолжить деятельность в ином месте не основаны на доказательствах.
Суды приняли изготовленную в ходе процесса расписку о передаче карты супруге Согрина — Наталье Согриной, но отказали вызвать ее свидетелем из-за заинтересованности. При этом суды не выяснили, как Наталья Согрина могла пользоваться картой, если ее телефон не привязан к счету и карте.
Для устранения сомнений суды должны были истребовать сведения из банка о реальных пользователях карты.
Итог
Арбитражный суд Западно-Сибирского округа отменил судебные акты и направил спор на новое рассмотрение в Арбитражный суд Тюменской области.
Почему это важно
В рассматриваемом споре суд округа указал на недопустимость возложения бремени доказывания реализации должником схемы перевода бизнеса на управляющего и независимых кредиторов, отметила Ирина Межуева, ведущий эксперт Юридической компании «Центр по работе с проблемными активами».
В ситуации, когда должник и фактически аффилированные с ним лица используют нетипичные способы сокрытия активов от кредиторов (в данном случае доходов от предпринимательской деятельности), продолжила она, заявитель может представить лишь косвенные доказательства недобросовестного поведения. При этом сокрытие активов от кредиторов по общему правилу не прекращает фактического контроля должника над имуществом, а лишь создает видимость юридического и фактического контроля за формально независимым лицом.
В таких случаях, по ее словам, заинтересованные лица могут представить суду косвенные доказательства фактического контроля должника над активами, получения выгоды от их использования, а суд – при достаточности косвенных доказательств, их соответствии друг другу и представленной гипотезе о сокрытии активов – должен оказывать содействие в установлении фактических обстоятельств и получении доказательств.
Также при достаточности косвенных доказательств именно на должника и его контрагентов возлагается бремя доказывания и опровержения утверждений заявителя. При разумном и добросовестном поведении представление доказательств реальности правоотношений и независимости сторон не будет затруднительным для таких лиц, указала она.
Позиция суда округа подтверждает недопустимость формального подхода к рассмотрению споров, связанных с сокрытием должником активов от кредиторов. Если недобросовестные действия должника, имевшего статус индивидуального предпринимателя, привели к формальному переводу бизнеса на аффилированное лицо, такие действия могут быть основанием для взыскания убытков с аффилированного лица.
По мнению Давида Кононова, адвоката, управляющего партнера Адвокатского бюро «Мушаилов, Узденский, Рыбаков и партнеры», позиция кассации – попытка закрыть очевидный разрыв в инструментах защиты конкурсной массы в БФЛ и банкротстве компаний.
Для юридических лиц, уточнил он, перевод бизнеса на аффилированное лицо (контракты, персонал, мощности, выручка) – классическое основание для субсидиарной ответственности. В БФЛ такой прямой конструкции в большинстве случаев нет, и суды традиционно отвечают: глава о субсидиарной ответственности к банкротству граждан не применяется. Именно поэтому рассмотренное дело, по его словам, показательно: при фактически той же «объективной стороне» перевода бизнеса кассация допускает взыскание убытков в рамках деликтной модели.
Суд делает акцент на экономику: если после введения процедуры деятельность «формально прекращена», но почти одновременно появляется дружественное лицо с тем же помещением/персоналом/клиентской базой, а должник фактически продолжает управлять процессом и пользоваться доходами – это квалифицируется как злоупотребление правом и сокрытие выручки от конкурсной массы, подчеркнул он. При этом важна методология доказывания: подобные схемы подтверждаются совокупностью косвенных признаков, и их нельзя разбирать по отдельности, игнорируя общую картину. Суд пока осторожен и остается в модели убытков, не заходя в дискуссию о применимости главы III.2 в БФЛ, но по факту он приближает идею к субсидиарной логике – вернуть в массу то, что вывели.
Суду следовало пойти дальше, полагает Давид Кононов, ведь, несмотря на сложившуюся практику, существуют все основания для применения главы III.2 в банкротстве физических лиц.
И вот, по его словам, почему. Основной аргумент противников субсидиарной ответственности заключается в том, что ст. 213.1 не упоминает главу III.2 в числе подлежащих применению при БФЛ. Однако это не совсем так, пояснил Давид Кононов. Статья 213.1 была введена в 2015 г., тогда как глава III.2 появилась двумя годами позже – в июле 2017 г. Следовательно, упоминание главы III.2 могло появиться в ст. 213.1 лишь при внесении соответствующих изменений, заключил он. При этом ст. 213.1 содержит указание на применение главы I без каких-либо изъятий. А на момент ее принятия в главе I действовала ст. 10, предусматривавшая субсидиарную ответственность. Таким образом, отсутствие прямого упоминания положений о субсидиарной ответственности следует просто восполнить, резюмировал он.
Как итог, хотелось бы, чтобы судебная практика со временем пришла к признанию возможности применения главы III.2 в БФЛ, ведь субсидиарная ответственность в системе прокредиторского законодательства (а именно таким является действующее законодательство о банкротстве) обеспечивает более эффективную защиту интересов кредиторов. Самый простой и очевидный пример – кредиторы освобождены от необходимости доказывать точный размер причиненного вреда для целей привлечения к субсидиарной ответственности: он определяется в размере непогашенного реестра требований кредиторов, в отличие от деликтной модели. А это далеко не единственное преимущество.
