По-моему, затягивание сроков на оспаривание сделок обусловлено, прежде всего, не трехлетним периодом подозрительности и не общими сроками на оспаривание сделок, а действиями самих граждан-банкротов, скрывающих от кредиторов и финансового управляющего сам факт совершения подозрительной сделки. Ведь пока участники дела не узнали о сделке, годичный срок на ее оспаривание течь не начинает, а пресекательный срок закончится только спустя десять лет с момента совершения такой сделки. В качестве радикального решения поставленной проблемы можно рассмотреть введение нового пресекательного срока на оспаривание сделок по основаниям, предусмотренным Законом о банкротстве, с привязкой к моменту введения первой процедуры, по примеру правил, установленных для обращения с заявлением о привлечении контролирующих лиц к субсидиарной ответственности. При этом, исходя из практики исполнения должниками обязанности по раскрытию информации о своем финансовом состоянии, такой срок не должен составлять менее трех лет.
В связи с этим мы полагаем, что все заявленные ранее ходатайства об истребовании документов и сведений, связанных с выводом активов, будут удовлетворены судом, поскольку это приведет к восполнению пробелов, которые были допущены при первом рассмотрении спора. Таким образом, постановление АС Московского округа не является чем-то новым в вопросе установления вины номинальных руководителей, а только еще раз подтверждает тенденцию складывающейся судебной практики, что нельзя подходить к вопросу субсидиарной ответственности/взыскания убытков формально, что каждый обособленный спор индивидуальный и подлежит тщательному исследованию.