В недавнем обзоре ВС РФ по банкротству граждан была подтверждена (пусть и незначительно скорректирована) неоднозначная позиция о том, что не подлежит признанию недействительной сделка, направленная на отчуждение должником жилого помещения, если по результатам применения реституции оно будет защищено исполнительским иммунитетом (п. 20 Обзора судебной практики по делам о банкротстве граждан от 18 июня 2025 г.). Впервые такое разъяснение было сформулировано в далеком уже 2018 г. (п. 4 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 25 декабря 2018 г. № 48 «О некоторых вопросах, связанных с особенностями формирования и распределения конкурсной массы в делах о банкротстве граждан»).
Верховный Суд указал, что если после возврата имущества в конкурсную массу, оно будет защищено исполнительским иммунитетом, то, следовательно, и вред интересам кредиторам отсутствует, так как претендовать на него они в любом случае не могли бы.
На первый взгляд, цель разъяснения – процессуальная экономия по спорам, разрешение которых очевидно не приведет к пополнению конкурсной массы. Но где проходит граница этой «очевидности»? И не вступают ли рассматриваемые разъяснения в противоречие с доктриной?
Изначально обсуждаемый пункт был выражен без привязки к обстоятельствам конкретного дела и сформулирован в виде абстрактного разъяснения. Толкование норм права и правовые позиции, сформулированные Пленумом Верховного Суда, являются обязательными для судов, по своей силе фактически приближаясь к нормативному регулированию.
Судебная практика может быть источником права, но в той части, в которой она должна в условиях несовершенства законодательного регулирования разрешить конкретное дело в соответствии с требованиями справедливого судопроизводства (постановление Конституционного Суда РФ от 21 января 2010 г. № 1-П).
Вместе с тем есть опасение, что разъяснение Верховного Суда по вопросу определенных и понятных норм о недействительности сделок, в обход законодательного регулирования, создало механизм сохранения недействительных сделок в силе (как минимум в части ничтожности). В результате данное разъяснение можно подвергнуть критике сразу с двух сторон: и с практической, и с теоретической.
С практической точки зрения ограниченность и неуниверсальность разъяснения порождает либо очевидно несправедливые судебные акты, либо усложнение обособленного спора.
Представим ситуацию. В собственности должника жилья нет, но есть сделки под оспаривание по основаниям, предусмотренным Законом о банкротстве: год назад должник продал квартиру рыночной стоимостью 10 млн (сделка номер 1), а еще три года назад он продал, допустим, дом рыночной стоимостью 8 млн (сделка номер 2).
Конкурсный управляющий (либо кредитор) обращается с двумя исками и просит признать недействительными (1) продажу квартиры и (2) продажу дома.
В отсутствие спорных разъяснений суду достаточно было установить лишь наличие (либо отсутствие) признаков подозрительности каждой из сделок и вынести решение.
Однако имеются разъяснения Пленума, и от должника поступает отзыв, в котором он ссылается на обозначенную выше позицию ВС.
Как известно, сделки, подлежащие оспариванию по банкротным основаниям, являются оспоримыми. То есть до момента их судебного опровержения они действительны, порождают правовые последствия, на которые были направлены, а все участники оборота (и судебного процесса) должны воспринимать их соответствующим образом. Приведенная база теории недействительности сделок ([1], [2]) подтверждена также и в абз. 3 п. 71 постановления Пленума ВС РФ от 23 июня 2015 г. № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации».
Рассматривая возражения должника, на каком основании суд не должен применять п. 4 Пленума и п. 20 Обзора? Ведь в обособленном споре по первой сделке, в случае признания ее недействительной, квартира хоть и вернется в массу, но также и станет единственным жильем, а ссылаться на недействительность сделки по отчуждению дома пока не представляется возможным, так как вторая сделка лишь оспорима и пока действительна.
Получается, суду следует либо применить разъяснения формально и буквально и в целях процессуальной экономии в одно заседание отказать в оспаривании сделки в отношении квартиры, либо в рамках первого спора в отношении квартиры суду придется фактически оценивать недействительность второй сделки по реализации дома, чтобы сделать вывод о том, что в будущем (при потенциальном признании сделки в отношении дома недействительной) квартира не будет защищена исполнительским иммунитетом, так как дом потенциально вернется в массу и объектов, пригодных для проживания, станет два, а значит, появится выбор при определении подпадающего под иммунитет жилья (дом в рассматриваемом примере дешевле квартиры. – Прим. авт.).
Также весьма вероятна ситуация, когда эта же квартира будет стоить не 10 млн, а, например, 45 млн, т.е. и обычным жильем ее не назовешь, и вывод о «роскошности» без исследования дополнительных доказательств не сделаешь. В такой ситуации суду придется в рамках оспаривания первой сделки дополнительно выявлять признаки чрезмерного жилья для решения вопроса о перспективе применения ограничения исполнительского иммунитета в отношении спорной квартиры. Особенно примечательно, что, если бы обсуждаемых разъяснений ВС не было, решение этого вопроса было бы возложено на финансового управляющего, а не на суд (п. 3 ст. 213.25 Закона о банкротстве).
Дела о банкротстве граждан, где в собственности должника имелось более одного объекта недвижимости, отнюдь нередки, где же тогда в такой ситуации процессуальная экономия? В чем была необходимость такого неуниверсального разъяснения, которое требует либо своего ограничительного толкования, либо вовсе игнорирования в значительном количестве споров?
Коллизии критикуемых разъяснений в теоретической области
Большинство сделок по отчуждению единственного жилья будут прежде всего мнимыми (т.е. ничтожными)[3], а уже потом неравноценными или фраудаторными (т.е. оспоримыми). Для того чтобы не вдаваться в дискуссию о том, поглощаются ли составы ст. 10, 168 и 170 ГК РФ составом п. 2 ст. 61.2 Закона о банкротстве, следует упросить фабулу и предположить, что, в отличие от первой ситуации, сделка только одна, но имеет явные признаки мнимости: четыре года назад квартира была оформлена на соломенного человечка, доказательства оплаты отсутствуют, должник с семьей продолжает жить в квартире, несет бремя содержания имущества и т.д.
Конкурсный управляющий обращается с иском о признании сделки мнимой и применении последствий недействительности. Должник опять возражает, ссылаясь на анализируемые разъяснения ВС, суд отказывает в признании сделки недействительной (ничтожной).
Что же тогда происходит с этой ничтожной сделкой? Происходит конвалидация?
Это предположение следует отбросить, так как в целом сама идея конвалидации ничтожной сделки противоречит теории недействительности сделок ([4], [5]). В отдельных случаях «исцеление» ничтожных сделок допускается законодателем, но представляется, что это закрытый перечень, который не может толковаться расширительно, а именно: п. 2 ст. 171, п. 2 ст. 172, п. 2 ст. 165 ГК РФ ([6]). Приведенные случаи предусмотренной ГК РФ конвалидации в той или иной мере опираются на принцип добросовестности сторон сделки (хотя бы одной стороны) или патерналистские соображения в отношении наименее защищенных категорий граждан. Вместе с тем очевидно, что в любой мнимой сделке обе стороны действуют недобросовестно, следовательно, конвалидация невозможна.
Существует еще одно предположение о правовой судьбе такой ничтожной сделки: на основании анализируемых п. 4 Пленума и п. 20 Обзора, вопреки их буквальному содержанию, конвалидация сделки не происходит и остается ничтожной, а суд только лишь отказывает в применении реституции. Рассмотрим такой вариант толкования.
Первое соображение на этот счет. Случаи отказа в реституции действительно известны – согласно п. 4 ст. 167 ГК РФ суд вправе не применять последствия недействительности сделки, если их применение будет противоречить основам правопорядка или нравственности. Однако этот пример к сделкам по отчуждению единственного жилья отнести невозможно. Признание сделки недействительной и применение реституции означают лишь корректировку записи в ЕГРН и признание собственности на ранее отчужденный объект за его действительным собственником. Такой судебный акт автоматического включения жилья в конкурсную массу и выселения должника не влечет, а значит, и противоречия основам правопорядка и нравственности не порождает.
При этом изложенное выявляет вторую проблему, порождаемую анализируемыми разъяснениями, а именно, необходимость корректировки записи в ЕГРН. Исходя из теории недействительности сделок, ничтожность сделки абсолютна: она действует против всех и каждого. Поскольку ничтожная сделка в правовом смысле не существует, то она не производит правовых последствий ни для кого и ни против кого, поэтому на ничтожность может ссылаться каждый и против каждого независимо от давности совершения такой сделки, и такая сделка недействительна независимо от признания ее таковой судом. В этом контексте возникает вопрос: как с учетом изложенного быть с записью в ЕГРН и присущими ей принципами легалитета и публичной достоверности реестра ([7]), закрепленного в п. 1 и 6 ст. 8.1 ГК РФ?«1. Государственная регистрация прав на имущество осуществляется уполномоченным в соответствии с законом органом на основе принципов проверки законности оснований регистрации, публичности и достоверности государственного реестра.
6. Зарегистрированное право может быть оспорено только в судебном порядке. Лицо, указанное в государственном реестре в качестве правообладателя, признается таковым, пока в установленном законом порядке в реестр не внесена запись об ином».Признание сделки ничтожной и одновременный отказ в реституции (следовательно, и отказ в корректировке записи в ЕГРН) не только будет с очевидностью противоречить принципу достоверности реестра, но и существенно затруднит дальнейший оборот такого объекта недвижимости. Потенциальный интересант при минимальных усилиях по проверке юридической судьбы объекта без труда обнаружит судебный акт, в котором будет зафиксирована ([8]) мнимость сделки, на основании которой внесена запись о текущем собственнике.
Вывод
Таким образом, даже при поверхностном рассмотрении анализируемой позиции Верховного Суда, следует признать, что ее практическая применимость неуниверсальна, а теоретическая (доктринальная) обоснованность вызывает сомнения.
Фактически данные разъяснения могут быть использованы в ограниченном количестве случаев отчуждения недвижимости в рамках потребительского банкротства. При этом такой судебный акт войдет в противоречие с базовыми положениями о недействительности сделок (как законодательными, так и доктринальными) и принципами иных правовых институтов, в частности, системы регистрации прав.
При практическом применении, судьи и участники процесса вынуждены обходить это разъяснение, осложняя спор расширением предмета доказывания или «связыванием» одного судебного процесса с другим, что не приводит к процессуальной экономии.
Примечательно, что подтверждение последнего тезиса обнаруживается в практике Верховного Суда уже через полгода после публикации соответствующего Пленума: «Вопрос о том, какое из помещений будет защищено исполнительским иммунитетом, подлежал разрешению судом только после рассмотрения всех споров, касающихся применения последствий недействительности сделок с жилыми помещениями, и окончательного определения перечня жилья, возвращенного по реституционным требованиям» (см. Определение Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ от 22 июля 2019 г. № 308-ЭС19-4372 по делу № А53-15496/2017).
Приведенная позиция была частично воспринята некоторыми окружными судами: «В противном случае вывод судов о распространении на спорное жилое помещение исполнительского иммунитета преждевременен» (см. постановление АС Северо-Западного округа от 16 ноября 2021 г. по делу № А56-136353/2019; постановление АС Западно-Сибирского округа от 22 октября 2020 г. по делу № А45-8792/2019).
_______________
[1] «[...] пороки сделки могут (i) полностью ее обессиливать, приводя к ее недействительности изначально, в самый момент ее совершения (ab initio), причем независимо от чьей-либо воли, автоматически (ipso iure), и в этом случае имеет место ничтожность, а могут (ii) при первоначальной действительности сделки лишь порождать право заинтересованного лица на ее оспаривание и аннулирование, как правило, с обратной силой, и тогда речь идет об оспоримости сделки». Сделки, представительство, исковая давность: постатейный комментарий к статьям 153–208 Гражданского кодекса Российской Федерации / В.В. Байбак, Р.С. Бевзенко, С.Л. Будылин и др.; отв. ред. А.Г. Карапетов. М.: М-Логос, 2018. [Электронное издание. Редакция 1.0] 1264 с. См. комментарий к ст. 166.
[2] «[Оспоримая] сделка является действительной и вызывает именно те правовые последствия, на которые она была направлена. Возникшие из нее обязанности подлежат исполнению, а права – судебной защите. Однако определенные в законе лица вправе оспорить данную сделку в суде, уничтожив обусловленные ею правовые последствия. При этом оспаривание, которое по российскому праву, в отличие от некоторых зарубежных правопорядков, может осуществляться только посредством судебного иска, приводит, в случае удовлетворения такого иска, к недействительности сделки по общему правилу с обратной силой [...]. Вместе с тем, пока оспоримая сделка не аннулирована судом, она вполне действительна.». Там же.
[3] Потому что никто не продает свое единственное жилье с иными, кроме симулятивных, целями накануне собственной неплатежеспособности.
[4] «Ничтожность имеет по общему правилу необратимый характер: сделка, недействительная ipso iure, не может быть “исцелена” [конвалидация] ни давностью (даже в случае применения к негационному требованию исковой давности, [...] сделка остается ничтожной, и на ничтожность можно ссылаться, например, в порядке возражения против иска), ни последующим устранением пороков или восполнением недостающих элементов состава, в частности подтверждением. [...]. Лишь в некоторых случаях, прямо предусмотренных законом, ничтожная сделка может быть “исцелена”, становясь действительной по иску определенного в законе лица (п. 1 ст. 165, п. 2 ст. 171, п. 2 ст. 172 ГК РФ)». Сделки, представительство, исковая давность: постатейный комментарий к статьям 153–208 Гражданского кодекса Российской Федерации / В.В. Байбак, Р.С. Бевзенко, С.Л. Будылин и др.; отв. ред. А.Г. Карапетов. М.: М-Логос, 2018. [Электронное издание. Редакция 1.0] 1264. См. комментарий к ст. 166.
[5] «Невозможно конвалидировать ничтожную сделку, за исключением сделок, предусмотренных п. 1 ст. 165, п. 2 ст. 171 и п. 2 ст. 172 ГК РФ. Все остальные сделки, идущие вразрез с императивными нормами гражданского законодательства, исцелить нельзя, здесь находит свой предел исцеление сделки исполнением. Исполнение исцелило сделку для сторон, но если же суд увидит, что такая сделка противоречит основам правопорядка и нравственности, он порушит эту сделку. Единственное, что может спасти ничтожную сделку в таком случае, – это легализация того порока, что поразил сделку. Но это скорее экстраординарный случай, поскольку в основе своей исцеление проводится сторонами сделки, реже судом, практически никогда – законодателем». Киктенко К.Г. Конвалидация сделок в российском праве: обзор судебной практики // Вестник арбитражной практики. 2021. № 4. С. 81–87.
[6] Тузов Д.О. Теория недействительности сделок: опыт российского права в контексте европейской правовой традиции. М.: Статут, 2007. 602. См. § 28.
[7] Государство в лице уполномоченных законом органов и должностных лиц, действующих при осуществлении процедуры государственной регистрации прав на недвижимое имущество на основе принципов проверки законности оснований регистрации, публичности и достоверности государственного реестра (абзац второй пункта 1 статьи 8.1 ГК Российской Федерации), подтверждает тем самым законность совершения сделки по отчуждению объекта недвижимости. Постановление Конституционного Суда РФ от 22 июня 2017 г. № 16-П.
[8] Например, в этом постановлении суд округа фактически делает вывод о притворности (ничтожности) сделки, но сохраняет ее в силе. Постановление Арбитражного суда Уральского округа от 16 декабря 2025 г. № Ф09-2769/25 по делу № А76-209/2024.
