Target Litigation

В рассматриваемом деле Верховным Судом сформулирован важный для правоприменительной практики подход о применении повышенного стандарта доказывания к требованиям по текущим платежам должника-банкрота. Это важная позиция, поскольку в отличие от аналогичного подхода к доказыванию в обособленных спорах о включении требований в реестр требований кредиторов, дела о взыскании текущих платежей рассматриваются в общем исковом производстве, а не в деле о банкротстве. Следовательно, формальных оснований для применения к таким делам особенностей, предусмотренных банкротными разъяснениями, нет. Вместе с тем, текущие платежи обладают абсолютным приоритетом в очередности удовлетворения перед реестровыми, что может использоваться недобросовестными должниками и их аффилированными лицами для создания условий для вывода денежных средств из должника в обход реестровых кредиторов. Особенно, риски такого развития события усиливаются, если между моментом возбуждения дела о банкротстве и моментом введения первой процедуры банкротства имел место значительный период времени. Такое бывает при неоднократных отложениях заседаний по рассмотрению обоснованности требований заявителя. Нередко в таких ситуациях после введения процедуры банкротства к должнику предъявляются текущие требования, сформированные специально для реализации недобросовестных тактик. На противодействие таким тактикам и направлена позиция Верховного Суда. Ранее аналогичная позиция о применении повышенного стандарта доказывания к требованиям по текущим платежам была обозначена в Определении Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ от 11.09.2017 № 301-ЭС17-4784. Подтверждение ее актуальности и более развернутая аргументация оснований для её применения повысит защищенность добросовестных кредиторов.

Вместе с тем смысл неверно примененной судом нормы заключается в объединении в банкротном деле всех требований, предъявленных именно к должнику-банкроту, а не просто всех требований, так или иначе связанных с банкротством. Данный кейс показывает, что несмотря на то, что институт потребительского банкротства существует более десяти лет, общие суды все еще испытывают сложности в применении норм закона о банкротстве и профильных разъяснений по вопросам, попадающим в их компетенцию. Полагаю, позиция Верховного суда внесет ясность в толкование норм об определении подсудности дел с участием банкротов.

Эта же логика о возможности доказывания лишь позитивных фактов лежит в основе важного тезиса о том, что при попытке привлечения лица к ответственности за непередачу управляющему документов должника необходимо доказать, что эти документы у лица в принципе были. В том числе обосновать, что документы были переданы от предыдущего руководителя. На практике суды зачастую учитывают, предпринимал ли новый руководитель попытки истребовать документы от своего предшественника, но в данном случае ответчик в принципе не знал о назначении его ликвидатором, следовательно, не мог и не должен был пытаться эти документы получить. Тот факт, что суды нижестоящих инстанций не приняли все изложенное во внимание, вызывает беспокойство, а постановление кассации заслуживает исключительно позитивной оценки.

Такие сделки оспариваются только на общегражданских основаниях, чаще всего на основании статей 10 и 168 ГК РФ, как совершенные со злоупотреблением правом. При этом для такого оспаривания, согласно сложившейся практике, зачастую необходимо доказать наличие у оспариваемой сделки пороков, выходящих за пределы диспозиции ст. 61.2 закона «О банкротстве». Вопрос о пределах диспозиции данной нормы, на мой взгляд, носит дискреционный характер и во многом зависит от усмотрения конкретного судьи. В данном деле суд кассационной инстанции, судя по всему, увидел выход за пределы диспозиции специального банкротного состава в том, что в период совершения сделок должником осуществлялось хищение денежных средств из кредитной организации, что установлено в рамках уголовного дела приговором суда.

Как можно заметить по тексту отказного определения КС, один из аргументов управляющего может заключаться в том, что реализация ею требований имела место почти за два года до издания соответствующих разъяснений ВС РФ. Несмотря на то, что Конституционный суд на данный момент по существу вопроса не высказался (заявителю необходимо подать надзорную жалобу), я не думаю, что существует высокая вероятность принятия решения в пользу управляющего, поскольку позиция ВС РФ, хотя и выглядит для многих неожиданно, все же основана на нормах Гражданского кодекса, позволяющих такое толкование и при этом заявителем не оспариваемых.

Мне данное регулирование и позиция Конституционного Суда, который решил его сохранить, кажется логичным, поскольку Закон о банкротстве последовательно исходит из того, что несостоятельность должника влечет определенные обоснованные и четко определенные ограничения прав кредиторов в интересах максимально большого соразмерного и пропорционального удовлетворения требований всех кредиторов. Фиксация ставки мораторных процентов на дату введения процедуры и ограничение кредиторов в начислении мораторные проценты по увеличивающейся ставке представляется одним из таких разумных ограничений.

Суды пришли к однозначному выводу – конкурсное производство не предполагает осуществление должником предпринимательской деятельности и даже не подразумевает возможности не продавать имеющееся имущество в случае, если цена такой продажи окажется ниже максимально возможной. Следовательно, непринятие мер, которые в рамках предпринимательской деятельности могли бы увеличить стоимость имущества, составляющего конкурсную массу, нарушение на стороне управляющего не образует и основанием для взыскания убытков в виде упущенной выгоды не является. Такой подход представляется здравым и взвешенным, поскольку исключает возложение на управляющего дополнительных обязанностей по фактическому продолжению предпринимательской деятельности должника-банкрота.

В целом оцениваю позицию Конституционного Суда положительно, поскольку в действующем регулировании процедуры банкротства долевым сособственникам сложнее защититься от злоупотреблений, связанных с искусственным завышением цены реализации доли, принадлежащей должнику. Этому способствует отсутствие у сособственников (за исключением супруга должника) какого-либо процессуального статуса в рамках дела о банкротстве и арбитражного процесса по делу о банкротстве. Поэтому позиция КС, последовательно предоставляющего долевому сособственнику право приобрести объект по его начальной цене реализации, кажется мне в текущих условиях справедливой, а также соответствующей провозглашенной некоторое время назад Верховным Судом РФ цели консолидации права собственности и минимизации долевой собственности как «нестабильного» института гражданского права.

Конституционный Суд не осветил этот аспект, однако обоснованно подчеркнул другое обстоятельство, подлежащее установлению – для пересмотра актов по заявлению контролирующего лица необходимо установить, что такое контролирующее лицо не имело возможности реализовать процессуальные возможности ранее, при вынесении или обжаловании судебного акта. На это также прямо указано в упомянутом ранее п. 47 постановления Пленума № 40. Из судебных актов не следует, что соответствующие обстоятельства оценивались арбитражными судами. Вместе с тем заявителем пропущен срок на подачу заявления о пересмотре, в связи с чем заслуживает внимания единообразная позиция Конституционного Суда РФ о недопустимости пересмотра судебного акта в отсутствие к тому объективных оснований либо по прошествии определенного, разумного по своей продолжительности, периода времени.

Поскольку основанием для отмены в 2025 г. вынесенного в 2016 г. определения о приведении в исполнение иностранного арбитражного решения послужило принятие в 2022 г. Указа Президента РФ о признании Чехии недружественным государством (иные основания для отмены из текста судебных актов не усматриваются), подход судов вызывает серьезную обеспокоенность необоснованно широким применением антисанкционного регулирования. Остается надеяться, что подобный подход не будет воспринят судебной практикой.

Этот вывод вызывает у меня вопросы, поскольку если обстоятельства, приводимые заявителем (закрытие счетов, исключение из ЕГРЮЛ, невозможность осуществления текущей деятельности), действительно имели место, то их доказывание как критической угрозы для деятельности компании не должно было, по моему мнению, составить значительного труда и могло убедить суд в необходимости защитить интересы потенциального миноритарного акционера (заявителя). Не исключаю, что в настоящем случае решающую роль сыграло недостаточное понимание иностранным судьей особенностей ведения бизнеса и правового регулирования в России. Также заслуживает внимание вывод суда о наличии у заявительницы потенциальной возможности обратиться с заявлением ранее. Делая этот вывод, кипрский судья косвенно дает оценку субъективной добросовестности заявительницы, что дополнительно подчеркивает важность последовательности и логичности действий при обращении в суд за срочными мерами защиты.

Полагаю, что сформированная правовая позиция позволит, с одной стороны, защитить добросовестных работников должника, в том числе входящих в его топ-менеджмент, с другой стороны, она потенциально создает почву для злоупотреблений, когда в условиях имущественного кризиса под видом заработной платы из имущественной массы должника могут выводиться денежные средства. В любом случае, на мой взгляд, позиция, занятая кассационным судом, является сбалансированной и направлена на более справедливую оценку сделок должника в отношении его работников, совершенных в период подозрительности.

Реформирование системы вознаграждения арбитражных управляющих отражает ранее наметившуюся тенденцию, которая ставит во главу угла срочность процедуры банкротства. Между тем повышенное вознаграждение в первые месяцы процедуры не гарантирует ни добросовестность, ни проактивность конкурсного управляющего в этот период. Если нововведения станут для конкурсных управляющих стимулом быстрее завершать конкурсное производство, это поможет сократить средние сроки процедуры банкротства, но вряд ли положительно скажется на проценте удовлетворенных требований кредиторов. Для поощрения конкурсного управляющего, который эффективно исполняет свои обязанности, больше подходит уже существующий институт процентного вознаграждения.

Судя по всему, Верховный Суд прямо выскажется о том, что приведенные доводы не влияют на требования кредитора к поручителю, а обеспечительное обязательство автоматически восстанавливается при признании недействительным исполнения обеспечиваемого обязательства независимо от участия поручителей в споре об оспаривании исполнения. Такой подход в полной мере обеспечит права кредитора, не предоставляя дополнительных гарантий должникам по обеспечительным обязательствам, которые должны будут инициативно отслеживать и участвовать в спорах, связанных с основным обязательством.

В судебной практике существовала позиция о том, что кредиторы не могут принимать произвольные решения, игнорируя интересы и права третьих лиц и требования Закона о банкротстве (см., напр., Постановление Арбитражного суда Уральского округа от 21.09.2021 по делу № А60-72414/2017). Признание решения собраний кредиторов недействительным в связи с нарушением прав и законных интересов неограниченного круга лиц (Постановление Арбитражного суда Московского округа от 12.02.2024 по делу № А40-104247/2021). Однако данная практика в основном относится к признанию недействительными положений о порядке реализации имущества должника. В рассматриваемом деле суд указал, что решение об открытии конкурсного производства повлечет за собой ликвидацию стратегического предприятия ОПК, что затрагивает интересы государства. В целом данный подход соответствует Закону о банкротстве, особенно в ситуации, когда решение собрания кредиторов является немотивированным и, в терминологии судебной практики, «произвольным». Однако нельзя забывать о том, что у каждой процедуры банкротства есть свои задачи и критерии: внешнее управление направлено на восстановление платежеспособности должника, а конкурсное производство – на соразмерное удовлетворение требований кредиторов. При принятии решения относительно продления внешнего управления необходимо руководствоваться не только интересами всех заинтересованных лиц, но и в первую очередь тем, есть ли реальные основания полагать, что платежеспособность должника может быть восстановлена путем реализации плана внешнего управления. Этот вопрос, который представляется ключевым, судом в рассматриваемом решении практически не освещен. Кассация ограничилась лишь ссылкой на позиции прокуратуры и кредитора, которые указали, что решение собрания кредиторов принято «без учета финансового состояния должника, а также выводов, содержащихся в анализе финансового состояния должника о возможном восстановлении платежеспособности». Представляется, что этот вопрос во многом является вопросом факта. Указав, что суды нижестоящих инстанций в полной мере установили все необходимые фактические обстоятельства, и не приведя их позиции по данному вопросу, суд кассационной инстанции несколько сместил акценты, что нельзя признать достаточно обоснованным.

Представляется, что при новом рассмотрении дела с учетом того, что действия ФНС ранее являлись предметом судебного рассмотрения в рамках дела об оспаривании доначислений, руководителю будет крайне сложно добиться освобождения от субсидиарной ответственности. Между тем он все же может попробовать добиться если не полного освобождения от ответственности, то хотя бы ее снижения путем доказывания наличия иных причин, приведших к банкротству должника.

В такой ситуации наличие двух параллельных процессов в арбитражном суде и суде общей юрисдикции влечет риск принятия противоречащих друг другу судебных актов и не отвечает принципу процессуальной экономии. С этой точки зрения передача обоих споров на рассмотрение одного суда представляется разумной и последовательной. Подобная логика прослеживается и в иных категориях дел – к примеру, требования об обращении в доход государства имущества, приобретенного на коррупционные доходы, рассматриваются в судах общей юрисдикции, даже если в состав такого имущества входят акции и доли в уставных капиталах хозяйственных обществ.

Суд кассационной инстанции привел абсолютно верные, но достаточно формально сформулированные критерии освобождения от субсидиарной ответственности, не указав, каким образом их применение опровергает выводы судов по данному делу. На мой взгляд, в такой ситуации суду следовало, констатировав недоказанность оснований для субсидиарной ответственности, направить дело на новое рассмотрение, дав обязательные указания относительно распределения бремени доказывания – ключевому вопросу для споров, связанных с переводом бизнеса.Небесспорным является и вывод кассации о том, что раз причиной объективного банкротства является хронологически первый перевод бизнеса на компанию-ответчика, то лицо, в пользу которого состоялся последующий перевод предприятия, не может быть виновно в причинении вреда должнику. Такая позиция не учитывает подробно разработанную Верховным Судом доктрину соучастника (сопричинителя) вреда (см., например, определение № 305-ЭС20-5422(1,2)), а также тот факт, что непосредственно Закон о банкротстве предусматривает наступление ответственности не только за доведение до банкротства, но и за совершение действий, существенно ухудшающих положение должника, уже находившегося в состоянии объективного банкротства. Тренд на более четкую регламентацию и индивидуализацию оснований для субсидиарной ответственности можно только поддержать, однако его развитие, как представляется, не должно приводить к снижению гарантий защиты кредиторов, основной из которых при переводе бизнеса является возможность обратить взыскание на имущество конечного получателя имущественного комплекса должника (само собой, исключительно в случае его недобросовестности).

На мой взгляд, позиция кассационного суда не означает, что бухгалтерская отчетность должника не будет иметь совсем никакого значения для установления его финансового положения. В деле прямо отмечено, что оспаривающие сделку конкурсный управляющий и конкурсный кредитор активно возражали против достоверности отчетности: ссылались на недостоверность отдельных ее регистров, а также на фактическое прекращение должником деятельности в период, когда отчетность этого не отражала. Как представляется, именно активная позиция кассаторов позволила кассационному суду усомниться в достоверности отчетности. Данная правовая позиция в целом направляет суды и участников банкротных споров к определению признаков неплатежеспособности и недостаточности имущества более объективными путями.