Шумская и партнёры

Апелляционный суд фактически исходил из того, что должник, контролировавший компании-заемщики, должен был предвидеть их будущий дефолт, а его супруга в силу брачных отношений должна была знать о его финансовых рисках. Кассация сочла такой вывод недостаточно обоснованным. Формальная заинтересованность супруга действительно создает презумпцию осведомленности, но не превращает ее в неопровержимую. Если супруги фактически прекратили отношения, проживали раздельно и не вели общего хозяйства, эти обстоятельства должны получить самостоятельную судебную оценку.

Преследуя цель погашения реестра требований кредиторов, непозволительно игнорировать или умалять имущественные права членов семьи должника, тем более несовершеннолетних детей. Опыт нашей компании показывает, что обращение к базовым правовым нормам, регулирующим статус каждого объекта в имущественной массе должника, позволяет еще на этапе первичного анализа избежать неправомерного включения имущества в конкурсную массу должника. Исследуемый судебный акт снова напомнил юридическому сообществу о важности сохранения настоящего баланса интересов должника и кредиторов в процедуре банкротства гражданина, о недопустимости поверхностного разрешения спора, отдавая предпочтение любой из сторон без существенного правового обоснования.

Вместе с тем из определения Конституционного суда не следует, что любая выплата взыскателю из казны вследствие ошибки пристава автоматически создает требование к должнику. Необходимо доказать, что именно обязательства ответчика фактически прекратились, что он не понес соответствующих расходов и что его имущественное сбережение возникло именно за счет государства. В данном деле такая связь не выглядит бесспорной. Ранее суды признали обязательство перед залоговым кредитором исполненным с момента внесения денежных средств на депозит ФССП, а последующая выплата из казны производилась уже в рамках самостоятельного обязательства государства по возмещению вреда. Кассация фактически связала исполнение этого деликтного обязательства с обогащением должников, однако подробно не объяснила механизм возникновения такой связи.

Пункт 14, напротив, выглядит почти холодным душем для кредиторов (и помогает снять часть бесполезной нагрузки с судов): если возвращенная доля в единственном жилье все равно окажется под исполнительским иммунитетом, то какой практический смысл в оспаривании? С точки зрения бытовой справедливости, это может раздражать: должник подарил долю сыну, управляющий пошел в суд, а суд говорит: вреда конкурсной массе нет.

Формально все аккуратно, как по учебнику. Но именно в этой аккуратности и прячется проблема: суды посмотрели на постройку отдельно от участка и дома, как будто в реальной жизни хозяйственная постройка парит над землей сама по себе. Кассация, к счастью, вернула спор в более земную плоскость и указала, что сначала надо разобраться с судьбой жилого дома и земельного участка. Если дом и участок являются единственным пригодным для проживания имуществом и исключаются из конкурсной массы, то нельзя просто сделать вид, что расположенные на участке строения живут своей отдельной юридической жизнью.

Проблема начинается не там, где контролирующее лицо получает исполнение по своему требованию, а там, где доказано, что это исполнение нарушает банкротную очередность и фактически позволяет изъять актив вперед независимых кредиторов. Поэтому при новом рассмотрении недостаточно будет сослаться только на аффилированность, имущественный кризис и последующую субординацию требования. Суду придется установить более конкретные обстоятельства: действительно ли спорный заем был компенсационным финансированием, находился ли должник в объективном кризисе именно в момент его предоставления, понимали ли стороны невозможность возврата такого финансирования в обычном порядке, была ли сделка направлена на обход интересов независимых кредиторов и возник ли от нее реальный имущественный вред конкурсной массе.

Но именно здесь возникает главный вопрос: достаточно ли этого совпадения во времени, чтобы преодолеть специальные ограничения банкротного оспаривания. Сделки были совершены в 2016 году, то есть далеко за пределами трехлетнего периода подозрительности, установленного законом «О банкротстве». Если для обхода этого ограничения достаточно сослаться на статью 10 ГК РФ, родство сторон, безвозмездность и последующее банкротство, то сама идея периода подозрительности начинает терять практический смысл. Приговор по уголовному делу, безусловно, имеет значение для арбитражного суда в части установления факта определенных действий и лица, их совершившего. Однако приговор не доказывает автоматически, что конкретные договоры дарения были совершены именно с целью причинения вреда кредиторам в текущем деле о банкротстве.

Дополнительный индикатор масштаба проблемы — количество судебных споров, которое мы видим в Casebook. Однако в любом случае то, что сейчас ТК «Нафтатранс плюс» выступает ответчиком в 108 делах почти на 1,9 млрд рублей, не означает, что вся эта сумма уже является подтвержденной задолженностью и будет присуждена ко взысканию. Часть требований может быть уменьшена, отклонена или погашена. Но для оценки ситуации это важный сигнал: давление на компанию носит массовый характер, а не связано с одним конфликтом.

Данное дело логическое продолжение «эффекта Долиной», но уже в плоскости банкротного права. Если в известном деле Верховного Суда РФ в центре внимания оказался добросовестный приобретатель жилья, то здесь кассация сфокусировалась на фигуре профессионального кредитора - банка. Суд округа поддержал финансового управляющего, признав договор ипотеки недействительным и полностью освободив единственное жильё от залога, что фактически сохранило квартиру за жертвой мошенничества. Однако ключевое отличие от дела Долиной не в объекте (тоже объект недвижимости), а в правовой квалификации и распределении рисков. ВС РФ в резонансном деле фактически возложил бремя негативных последствий на жертву обмана, указав, что заблуждение относительно мотивов сделки (ст. 178 ГК РФ) не является достаточным для истребования жилья от добросовестного покупателя. В анализируемом же деле суд применил статью 179 ГК РФ (сделка под влиянием обмана) и статью 10 ГК РФ (злоупотребление правом), что позволило переложить риск мошенничества на банк - профессионального участника, обладающего ресурсами для проверки заёмщика. Фактически кассационное постановление вводит для кредитных организаций презумпцию повышенной осмотрительности: банк не может ссылаться на формальную дееспособность клиента, если при выдаче кредита под залог единственного жилья он проигнорировал «красные флаги»: завышенную ставку (23,2% при ключевой 16% и наличии более дешёвого потребкредита), несоответствие платежа доходу пенсионера и очевидно нервозное поведение заёмщика в отделении. Риск последствий телефонного мошенничества в такой ситуации ложится на банк, а не на жертву, что кардинально меняет баланс сил в аналогичных спорах. Для должников и финансовых управляющих этот судебный акт - готовый алгоритм защиты единственного жилья. Помимо психолого-психиатрической экспертизы, необходимо доказывать отсутствие экономической цели кредита: денежные средства не поступили в конкурсную массу и не были израсходованы на нужды должника (все перечислены мошенникам). Более того, кассация подтвердила, что предварительное согласие управляющего с требованиями банка (эстоппель) не лишает права на последующее оспаривание, если появляются новые доказательства - например, заключение экспертизы из уголовного дела. Резюмируя хочется сказать, что если «эффект Долиной» защитил стабильность гражданского оборота ценой интересов жертвы, то данное дело восстанавливает справедливость на поле банкротных споров, где сталкиваются не два добросовестных лица, а профессиональный кредитор и потерпевший от преступления. И вывод здесь прост: никто не может быть лишён единственного жилья в результате мошеннических действий третьих лиц и недобросовестного поведения банка, который пренебрёг своей обязанностью по проверке заёмщика.

Почему потенциальный судебный акт коллегии Верховного Суда так важен? Все просто. В случае, если ВС РФ поддержит позицию апелляционного суда, то уже сложившийся формальный подход о взаимосвязи даты истечения срока исковой давности с датой причинения убытков, который не позволял «наказать» управляющего или иное ответственное лицо до истечения соответствующего срока, перестанет быть рабочим инструментом в стратегии защиты. Напротив, факт неисполнения обязанности по подаче заявления об оспаривании сделок на протяжении существенного периода позволит обращаться с деликтными требованиями к управляющему еще до истечения срока исковой давности, что существенно сократит период «ожидания» для заинтересованных лиц.

Практическая ценность этого определения состоит в подкреплении уже существующего тренда: суды будут внимательнее отсекать попытки бывших контролирующих лиц использовать жалобы на управляющих как способ пересмотра давних банкротных событий. При этом для кредиторов и добросовестных участников банкротства вывод тоже важен: если есть сомнения в действиях управляющего, их нужно фиксировать и заявлять сразу, а не ждать, когда спор станет процессуально удобнее. Иными словами, КС подтвердил баланс: арбитражный управляющий обязан действовать разумно и добросовестно, но контроль за его действиями не освобождает участников дела от собственной процессуальной дисциплины. Давность в банкротстве не должна превращаться в бесконечный механизм ревизии уже раскрытых и давно известных обстоятельств.

Практическая ценность сингапурского решения как раз в этом: банкротная или сходная с ней ликвидационная процедура не должна становиться коротким путем для взыскания там, где между сторонами есть полноценный спор о самом существовании обязательства. Сначала кредитор должен доказать долг в согласованном сторонами порядке, а уже потом использовать инструменты несостоятельности. При этом суд не дает должникам универсальной возможности прятаться за арбитражной оговоркой: если спор очевидно надуман, суд может квалифицировать поведение как злоупотребление. Поэтому баланс в решении получился достаточно тонким: арбитражная оговорка не лишает кредитора защиты, но и не позволяет ему использовать ликвидацию (банкротство) как способ обойти выбранный сторонами порядок разрешения спора.

Передача дела в Экономколлегию показывает, что социальная значимость должника и общий лозунг сохранения бизнеса сами по себе уже недостаточны. Суды должны проверять не только формальную привлекательность мирового соглашения, но и его реальную исполнимость, сопоставимость с ликвидационным сценарием, влияние инфляции и сохранность залоговой позиции кредитора. Если Экономколлегия поддержит доводы заявителей, практика получит важный ограничитель: принудительная реабилитация возможна не вместо закона, а только при безупречно доказанном экономическом преимуществе и процессуально чистом составе голосующих кредиторов. Для банкротной практики это дело может стать одним из ключевых ориентиров по вопросу, где заканчивается допустимый реабилитационный паритет и начинается недопустимое принуждение залогового кредитора к долгосрочному риску.

На мой взгляд, данное определение ВС РФ не содержит каких-либо новых или революционных выводов, но вновь акцентирует внимание на повышенном стандарте разбирательств по подрядным спорам о возврате аванса. Верховный Суд иллюстрирует, что суд не вправе подменять расчет и техническую оценку результата общими выводами о поведении сторон. Для заказчиков это решение полезно тем, что защищает от ситуации, когда аванс признается освоенным только на основании односторонне направленных актов. Подрядчикам же вновь указано, что они должны быть максимально активными в состязательности и сборе доказательств для целей подтверждения своего права на денежное предоставление за результат работ. Практический эффект определения будет в том, что по крупным строительным и реставрационным спорам суды чаще будут уходить в детальную проверку смет, актов, исполнительной документации, технического задания и, вероятно, чаще назначать судебные экспертизы.

Практический вывод из определения КС достаточно жесткий: преюдиция не заменяет полноценного доказывания, а сам по себе акт о включении имущества в конкурсную массу еще не гарантирует кредиторам, что этот актив устоит в последующем споре в другой юрисдикции. Если в первом процессе не были исследованы все юридически значимые звенья титула, этот пробел почти неизбежно вернется позже и уже может сработать против конкурсной массы.

Это, пожалуй, главный практический вывод из дела: непередача документации в банкротстве все отчетливее приобретает самостоятельное материально-правовое значение. При этом кассация правильно не допустила автоматического распространения ответственности на всех участников группы, поскольку для этого нужны доказательства конкретной вовлеченности, получения выгоды или реального влияния на спорные операции. Для практики такое решение, вероятно, станет важным ориентиром: суды будут внимательнее относиться к реальной экономике внутригрупповых отношений, но при этом строже требовать индивидуализации ответственности и точной квалификации требований. Иными словами, общий вектор здесь двойной: меньше готовности презюмировать вину всей группы целиком, но больше жесткости к тем, кто контролировал документы и не раскрыл, что произошло с активом или денежным потоком должника.

Значение постановления для практики в том, что оно фиксирует новый этап ужесточения без формального пересмотра прежних правил. Смягчающий механизм для номиналов сохраняется, но суды, похоже, готовы применять его лишь тогда, когда содействие номинала действительно существенно и проверяемо. Номинальный статус больше не воспринимается как самостоятельный повод для снисхождения, а раскрытие бенефициара – как автоматическая «скидка» для ответственности. Номинальный директор по-прежнему может рассчитывать на индивидуализацию ответственности, но только если его содействие было не декларативным, а результативным. Данный судебный акт усиливает превентивный сигнал рынку: роль номинального директора по-прежнему может стоить полной субсидиарной ответственности, даже если впоследствии он попытается дистанцироваться от схемы.

Данным судебным актом кассация фактически ориентирует суды на использование совокупности косвенных доказательств и поведенческого анализа участников оборота. Практическое значение позиции заключается в закреплении «сквозного» подхода к оценке цепочек сделок внутри группы лиц. Для арбитражных управляющих это расширяет инструменты доказывания через выявление общей экономической цели операций. Для бизнеса это сигнал о снижении эффективности формального документирования внутригрупповых сделок при отсутствии реального содержания и необходимости выстраивания грамотной архитектуры внутригрупповых сделок при осуществлении деятельности аффилированных лиц. В целом данные акты усиливают складывающийся антиформальный подход и повышают стандарты проверки сделок с аффилированными лицами в банкротстве.